Булат
Шрифт:
– Ага, они с удовольствием… им закусят, – засмеялся Юсуф. – Самые злобные и голодные из них как раз должны к берегу подойти. Спасибо нашему общему другу.
– Ах да, с возвращением, – боцман окинул внимательным взглядом вернувшихся мореходов. – Смотрю, не все обратно пришли, но выглядите неплохо. А ты так и вообще… – он уважительно тронул кончиком пальца висящее на шее купца ожерелье из львиных клыков.
– Он там настоящим шахом стал, – начал Юсуф. – Победил местного и…
– Хорошо, потом расскажете, – прервал его боцман. – Сейчас паруса поднимать надо, да и уходить уже. Нас в Ормузе потеряли, наверное. Будут тенек просить за опоздание. Все по местам, парус поднять! На руле, поворачивай на восток! – распоряжался он.
– А капитан-то как же? – спросил его Афанасий,
– Не капитан он оказался, а брат его, близнец, проповедник христианский. Мессией ходит он по землям правоверным да по землям индусским. Побит камнями несколько раз, лишения терпел, но не отступился. Наконец дошел до Чаула, там с братом и встретился, который давно ислам принял и в землях правоверных жил. Дальше все, как я тебе тогда рассказывал, они все время вместе проводили, спорили да повздорили, и случилось убийство нечаянное. Только не капитан брата-проповедника убил, а наоборот. И выживший притворился капитаном, чтоб в сторону дома плыть. А может, испугался, что мы его убьем.
– Так правильно испугался, – улыбнулся Афанасий.
– Правильно, – согласился боцман. – И убили б скорее всего. И вот, чтоб избежать общения с командой, притворился он больным и раненым, залег в каюту, туману напустил. А на его счастье ты вызвался за ним ухаживать, настоящего капитана ни разу не видев.
– И как вскрылся его обман? – спросил купец.
– Да понимаешь, собрались мы все-таки уходить, вас не дождавшись, поскольку нашли устье реки и набрали воды, на берег почти и не ступая, а вот еды запасы к концу стали подходить. Мы прикинули и решили, что едва-едва до Ормуза хватит. Тем более местные пару раз приплывали на лодках длинных, вооруженные, злые. Пришлось от них рисом да специями откупаться. В общем, решились. Но как плыть, когда две трети команды не вернулось? Тут каждые руки на счету, вот и пошли к капитану, на помощь звать. А он не открывает, только через дверь ругается. Слово за слово, вломились. А он там откормленный, свеженький как персик. А по-нашему неправильно говорит, чего за капитаном отродясь не водилось. Да и на лицо чуть другой человек. Стали его пытать… Ну, а чем все кончилось, ты видел.
– Да уж, – поскреб затылок Афанасий. – История!
Глава тринадцатая
Дорога до Ормуза оказалось скучной. День за днем лишь жгучее солнце в небе, бескрайняя вода вокруг да постоянная изнуряющая жара. Ни вспомнить, ни записать нечего. Зато уж отоспался не задействованный в корабельной жизни Афанасий вволю, да и отъелся. Разносолов, конечно, не было, но и недостатка в рисе со специями и сушеных фруктах тоже. По своеобычной привычке боцман предпочел соврать об истинных причинах своих поступков. Но судить его Афанасий не собирался, все равно не переделать, а Суда Страшного, на котором ответ за все держать придется, и так никто не избежит.
Про тавы судьбу дальнейшую он и выспрашивать даже не стал. Ясно было, что из-за оказии с капитаном боцман здесь теперь главный и из рук своих мозолистых власть на судне не выпустит. Да и мореходы все были за него. Решили они товар в Ормузе сбросить да обратно в Дабхол возвращаться, потому Афанасий простился с хорасанцами на пристани и пошел в город. Осмотреться, да и собираться дальше, в земли мазендаранские, чтоб через них домой направиться.
В самом городе-государстве островном тоже ничего достойного внимания не приключилось, кроме одного, пожалуй, случая. Давно, еще в первое посещение Ормуза, столкнулся купец с княжичем одним. Молодым, да борзым. Вытянул тот по спине нагайкой прохожего человека. Впрочем, то в порядке вещей было в тех краях, и местные попривыкли. Но не Афанасий, гордый тверской купец. Стащил он тогда княжича с коня, да вломил ему по первое, второе и все остальные числа календаря. Зубы выбил и деньги забрал, какие нашел. И трех стражников заодно приголубил.
Так повстречался же ему тот княжич вновь, щербатый, что твоя старая калитка. Как увидел Афанасия, затрясся, заикал аж со страху. Кинул взгляд, надежды
Однако были у Афанасия крепкие сомнения, что княжич и вторую обиду спустит. Опасался он, что подошлет дважды обиженный богатей убийц каких или нажалуется шаху местному, обвинит невесть в чем. А у шахов с простыми людьми, особо посмевшими знатных или дьяков каких обидеть, разговор короткий. Либо темница, либо голова с плеч. А если настроение плохое будет, или наоборот, игривое, то и в масле сварят. Потому в городе Афанасий задерживаться не стал. Отплыл с острова тут же. На берегу, где перевалочная пристань была, прибился к каравану, что шел на Лар. От Лара с торговцами пошел в Шираз, оттуда в Кашан, где прожил две недели в праздности и лени, расточая полученные в Ормузе деньги. Хотел податься в Сари, чтоб там на корабль да Баке сесть, да бури песчаные на дорогах были сильные. Ни пешим, ни конным не пройти.
Тогда решил он до Тебриза податься, мимо города Багдада старинного. А уж оттуда как сложится. Либо на Дербент дорогой горной, в обход нефтяных полей, на которых его могли еще помянуть недобрым словом, а потом на корабле в Хаджи-Тархан [38] и на Волгу. Либо до моря Черного, в водах коего покоится богатырский меч, брошенный туда по просьбе умирающего волшебника Али. Из-за этого море волнуется, пытаясь выплеснуть из своих пучин смертоносное оружие, и окрашивается в черный цвет. А оттуда уже до Кафы [39] плыть, которую греки основали, да генуэзцы италийские себе присвоили, а там уж и земля русская начинается. Считай, дома.
38
Хаджи-Тархан – позднее переродилось в Астрахань, устоявшееся название в русском языке с XVII века.
39
Кафа – нынешняя Феодосия.
Полный радужных надежд, пришел он в Тебриз, и тут настигла купца дурная весть: «Узун Хасан-бек на турецкого султана послал двора своего сорок тысяч рати. Они Сивас взяли, а Токат взяли да пожгли, и Амасию взяли, да много сел пограбили и пошли войной на караманского правителя. А из ставки Узун Хасан-бека пошел в Эрзинджан, а из Эрзинджана пошел в Трапезунд», записал он в книжице, пробравшись через земли, охваченные смутой, где каждый воевал против каждого, в любом чужаке видел заклятого врага, с которым и поступал соответственно. А уж о многочисленных шайках и бандах и говорить было нечего, по семи штук на версту.
Хотя вспоминать обо всем этом теперь, сидя на открытой, обращенной к морю террасе чайханы и попивая горький тягучий напиток кагве [40] , было даже приятно. Его тюрки изготовляли из пережаренных с водой зерен высокогорного растения и употребляли вместо вина, запрещенного их верой. И то сказать, бодрил напиток сильно и в голову не ударял, как греческое виноградное вино или хмельной квас. Только больше трех-четырех маленьких чашечек выпить того напитка было трудно, сердце из груди выскакивало.
40
Кагва – кофе.
А вот сам город производил тягостное впечатление. Совсем недавно, каких-то лет десять назад, столица Трапезундской империи, последнего осколка святой Византии, второго Рима, пала под натиском тюрок-осман. Большая часть зданий была передана солдатам, обустроивших их на свой лад. В окнах аккуратных белых домиков с красными крышами появились цветастые занавески. Сверху и с боков – нелепые пристройки. Кое-где окна были заложены от дневной жары, и темные прямоугольники походили на глаза слепцов из Каллура, которых Афанасий обманул, – еще одно черное пятно на его душе.