Булат
Шрифт:
Кресло стояло так, что в глаза купцу бил яркий свет катившегося по небосклону солнца. Щурясь и изгибая шею, он смог разглядеть сводчатый потолок, лавки вдоль стен и резной стол с мраморной крышкой, за коим сидел худощавый, но крепкий мужчина в чалме с заколотой брошью и подвесками и большим недрагоценным камнем. На щеках человека залегли глубокие морщины, в аккуратно подстриженной бородке пробивалась первая седина.
Он ничего не делал, просто сидел, подперев кулаком щеку, и смотрел на вошедших змеиным немигающим взглядом. От этого взгляда внутри у Афанасия все сжалось и похолодело, да и те, кто его доставил, кажется, почувствовали
Сполна насладившись их страхом, мужчина разлепил тонкие губы.
– Ну, Сабир, кого ты мне привел? – спросил он негромко. Чувствовалось, что он привык, что подчиненные ловят каждое его слово.
– Мне кажется, мы поймали шпиона Узун Хасан-бека, – подобострастно ответил ярыжка.
– Это серьезное обвинение. Чем ты его можешь доказать? – спросил вельможа. В голосе его не слышалось интереса. Такое впечатление, что лазутчиков Узун Хасан-бека приводили к нему каждый день.
– Он прибыл в город недавно, что-то вынюхивал, высматривал…
– Но ты ж понимаешь, что этого недостаточно, – прервал его вельможа, едва сдерживая зевок.
– Конечно, Энвер-эфенди [45] , понимаю, поэтому выждал, когда чужеземец раскроет себя, – ярыжка торжественно прошествовал к столу, как факел неся в поднятой руке книжицу.
Афанасий недобро помянул про себя мать ярыжки Сабира, всех ее знакомых мужского и женского полу, родственников до седьмого колена и предположил, что все они как-то связаны с ишаками, во множестве ходящими по здешним улочкам.
45
Эфенди – офицер.
Энвер взял книжицу, начал листать лениво. Но с каждой перевернутой страницей лицо его становилось все удивленнее, все заинтересованнее.
– Вот, значит, как, – пробормотал он. – Вот, значит, что. И впрямь тут у нас лазутчик. Сколько всего понаписано да на разных языках…
– Не лазутчик я, по торговой части, – начал было Афанасий, но сильный удар по шее заставил проглотить заготовленные слова.
– Молчи, пока сиятельный эфенди тебя не спросит, – склонился к нему ярыжка. – Понял?
– Как не по…
Новый удар сотряс тело связанного купца.
– Пока не спросит, – снова склонился к нему Сабир, назидательно подняв вверх палец.
– Значит, лазутчик, – продолжал Энвер-эфенди, всматриваясь в записи и рисунки. – А это что за город? – он поманил Сабира. – Смотри, башни тут зарисованы сторожевые, бастионы. А это что за цифры?
– Должно быть, численность армии или запасы продовольственные посчитаны, – заглянув в книжицу через плечо начальника, предположил ярыжка.
Офицер покосился на Сабира брезгливо. Поморщился, но промолчал – слишком хорошую новость принес ярыжка.
– Похоже на то, – пробормотал начальник. – Ну что, попытаем его для порядка или сразу к судье отведем?
– Лучше бы, конечно, попытать, – ответил ярыжка. – Подвесить вверх ногами да палкой по пяткам, – мечтательно зажмурился он.
– Лучше, – согласился Энвер. – Только неизвестно, чего он под пытками наболтает, а нам потом с этим разбираться. Пусть уж кади [46] им занимается, а нам и так поимка лазутчика зачтется. Сейчас бумагу сопроводительную напишу,
46
Кади – мусульманский судья.
За спиной Афанасий послышалось движение, видимо, его мучители рассаживались по лавкам. Он попробовал повертеть головой, оглядеться, но у него ничего не вышло, путы и высокая спинка кресла не дали. Тогда он напряг руки, вдруг удастся разорвать веревки, но те держали крепко.
Вот же угодил, думал он. Столько прошел и на тебе, считай, у самого дома. И главное ведь, за что? Ни за что. Выслужиться им надо, вот и сошьют дело, обвинят черт знает в чем. А казни у тюрок лютые. Например, на кол посадить могут. Если милосердно, то на гладкий да хорошо обструганный, на таком за пару минут можно отмучиться. А если по-персидски, на тупой и неструганный, с занозами, да дощечками, глубину входа регулирующими, так и несколько часов можно прожить в муках, а то и дней. Ох, господи, помоги.
Энвер-эфенди закончил писать, посыпал бумагу мелким песком из специальной чашечки, чтоб он впитал излишки чернил. Помахал бумагой, стряхивая остатки песка, и свернул лист в трубочку.
– Ну, готово, – он вытер со лба выступивший от усердия пот и поднялся из-за стола. – Пошли.
Сабир махнул рукой помощникам. Те развязали путы и рывком вздернули купца на ноги и повели по добела прожаренным солнцем улицам.
Шли довольно долго. Стражники вспотели и устали. Опустили палку, позволив Афанасию идти своими ногами. Это возродило в купце умершую было надежду.
Вот сейчас на этот пригорочек поднимемся, думал он, может, даже остановимся, чтобы роздых устроить, так вот этому ногой под колено, а тому вот палкой с разворота. Тогда палка выскользнет, и молитесь своей тюркской богоматери. Руки-то в плечах свободны будут, хоть и вместе связаны. Потом еще сами на кол сядете за то, что лазутчика не уберегли, если в живых останетесь.
Бойцы из тюрок были, может, не очень, а вот с пленниками обращаться сноровка имелась. Прежде чем Афанасий успел обдумать побег, руки ему снова вздыбили, до крика вывернув суставы. Почувствовали или просто приблизились к конечной цели путешествия? Да какая теперь разница, думал Афанасий, когда его втаскивали наверх по лестнице аж из восьми ступенек, охраняемой двумя стражниками, и вели по длинному, без окон коридору, охраняемому уже четырьмя.
Втолкнули в комнату, почти залу, со сводчатыми потолком и о четырех окнах, напоминавшую скорее комнату в гареме, чем место, где вершатся дела и судьбы, поскольку была сплошь увешана коврами и цветастыми платками.
В красному углу на приступочке высилось кресло с резной спинкой, за которой замерли два воина с саблями наголо. Рядом стоял круглый столик, на коем вперемешку стояли кувшины и плошки с едой и питьем и лежали свитки с законами, а то и с челобитными.
Восседающий на кресле старичок со снежно-белой бородой не обратил на вошедших никакого внимания. Еще минут десять он наклонялся к столику – то отщипнуть виноградинку, то взять короткими пальчиками свиток и пробежать его подслеповатыми бегающими глазками. При этом на лице его, иссиня-багровом от дурной крови, отображались разные чувства, все сплошь гнусные. От детской брезгливости до животной ненависти. Несколько мальчиков с опахалами пытались остудить пыл начальника, но получалось не очень.