Бунт
Шрифт:
— За что? — спрашивает он.
За все. За билеты, за веселье, за то, что на несколько часов заставил меня забыть о реальной жизни. За то, что поймал меня, когда я убегала, и понес, когда не смогла идти.
— За этот день.
Джоэль оглядывается на меня через плечо, и я сопротивляюсь желанию поцеловать его.
— Мне кажется, ты перегрелась, — улыбаясь, отвечает он.
Он отводит меня на окраину фестивальной территории и усаживает в тени большого дуба, мы валяемся на сухой траве рядом друг с
— На что это похоже? — интересуюсь я, сосредотачиваясь на шелесте листьев над нами. Калейдоскоп зеленых и желтых красок в небосводе рисует узоры из света и тени на нашей коже.
— Что именно?
— Быть на сцене. Выступать перед всеми этими людьми.
Когда окидываю его взглядом, Джоэль смотрит в небо, его лицо залито лучами солнечного света. Его светлый ирокез разделяет траву, а кожа, все еще распаленная из-за жары и напряжения.
Он молчит мгновение, а затем его голос уносится к листьям.
— Ты когда-нибудь делала что-то и в этот момент осознавала, что делаешь именно то, что должна?
Он произносит это с уверенностью, которую я никогда прежде не ощущала, и в этот момент я жажду этого чувства.
— Едва ли.
— Когда мы выходим на сцену, — продолжает он, — и подростки поют нам наши песни... Вот на что это похоже. В этот момент я понимаю, что занимаюсь именно тем, для чего был послан на эту Землю, потому что нет ничего лучше этого чувства.
Я закрываю глаза, мечтая о таком моменте, думая, как это будет ощущаться, и сомневаясь, что когда-нибудь узнаю. Роуэн, мой отец, школьные психологи, научный руководитель — все они пытались помочь мне выяснить, что я хочу делать со своей жизнью, но, возможно, мне нельзя помочь.
— Прости, — спустя некоторое время произносит Джоэль, — это было банально как дерьмо. Адам может объяснить лучше.
Мои глаза все еще закрыты, когда я качаю головой.
— Ты идеально объяснил.
Когда чувствую, что Джоэль смещается рядом, открываю глаза и нахожу его лежащим рядом со мной. Мой взгляд устремляется к его губам, а мои губы начинает покалывать от воспоминаний: он целует меня в Mayhem, возле Mayhem, в моей машине, на грузовике, в подъезде.
Он не делал никаких телодвижений в мою сторону с понедельника, и даже несмотря на то, что мне нравилось тусоваться с ним, я скучаю по тем временам, когда мы и часу не могли провести вместе, чтобы не ускользнуть куда-нибудь пошалить. Теперь это похоже на то, будто между нами угасла страсть, и все, что осталось — лишь его дружеская улыбка и восхитительный смех, которого должно быть достаточно, но нет.
Мне хочется спросить, почему он не целует меня, почему лишь зависает надо мной со своими великолепными губами и красивыми глазами, но затем эти губы раскрываются, и Джоэль произносит:
— Ты когда-нибудь выступала перед толпой?
— Было несколько танцевальных концертов, — неохотно отвечаю я, оглядываясь на листья над нами, вспоминая отца с камерой в руке и маму с гордой улыбкой
— Ты танцуешь? — спрашивает Джоэль, и я прячу эмоции обратно в катакомбы своего сердца.
— Танцевала.
— Почему перестала?
Когда мама ушла, я возненавидела все, что напоминало мне о ней. До сих пор не выношу запах ее кокосовых духов или вкус лимонного пирога с безе. Она — причина, по которой я не танцую в балете с одиннадцати лет, причина, почему я не могу заставить себя носить балетки, даже несмотря на то, что они на пике моды среди студенток.
— Просто выросла, — отвечаю я, поднимаясь на ноги, дабы избежать дальнейшего допроса. — Готов вернуться в автобус?
Джоэль даже не пошевелился. Вместо этого он, лежа на траве, исследует меня своими голубыми глазами и произносит:
— Почему ты так поступаешь?
— Как?
— Отшиваешь меня каждый раз, когда я спрашиваю тебя о чем-то личном.
— Я не знаю ничего личного о тебе, — аргументирую я, ссылаясь на это, как на доказательство того, что это к лучшему. Зато Джоэль воспринимает это как вызов.
— Когда-то я рисовал, — сообщает он, и я хмурюсь.
— Что?
— Я рисовал.
Он отталкивается от земли и встает на ноги, стряхивая траву с бриджей.
— Мало кто знает этот факт обо мне. Также я немножко рисовал красками, но не сильно. Музыка и рисование были практически единственными причинами, по которым я оставался в школе.
— Почему ты перестал этим заниматься, если тебе так нравилось?
— Расскажу тебе, если ты расскажешь мне, — отвечает он, выпрямляясь.
Спустя мгновение я предлагаю ему сделку.
— Расскажи и нарисуй мне что-нибудь, и по рукам.
Джоэль мгновение оценивает мое предложение, после чего задает вопрос:
— Когда у тебя день рождения?
— Тридцатого мая.
— Я нарисую тебе что-нибудь на день рождения. Как тебе такой вариант?
Не знаю, почему хочу, чтобы он нарисовал мне что-нибудь, но я хочу. Хочу, чтобы он нарисовал для меня что-то, что будет предназначаться только мне, то, что я смогу хранить.
— Поклянись, — требую я, и Джоэль не медлит.
— Я клянусь.
Искренность в его голубых глазах говорит, что он честен со мной.
— Сначала ты, — произношу я.
— Я бросил, потому что это перестало иметь для меня большое значение.
— Почему?
Он пожимает плечами.
— В основном я рисовал, когда мне было одиноко, но теперь я больше не испытываю это чувство.
Я некоторое время смотрю на него, после чего вздыхаю, осознавая, что настал мой черед.
— Я бросила танцы, потому что это была мечта моей мамы, а не моя.
Это не вся правда, но самое близкое к ней из того, что я когда-либо кому-нибудь рассказывала.