Бунтарка
Шрифт:
— Так-так, а это что? — Берт достал из шкафа нечто розовое, с кружевами.
— Разве не видишь? Это же вечернее платье. По-моему, мне его сшили ко дню рождения. Точно, мне тогда исполнялось семнадцать!
— Семнадцать…
Берт выдвинул еще пару ящиков и принялся с любопытством изучать их содержимое.
— Похоже, родители сохранили всю твою детскую одежду.
— Да, — рассеянно отозвалась Элси. — У нас так принято…
Ей было трудно сосредоточиться на том, что он ей говорил. Солнечный луч, проникавший на чердак сквозь слуховое окно, падал прямо на
— Смотри-ка, что я нашел!
На широкой ладони Берта детские вязаные пинеточки казались трогательно крошечными. Но, глядя на его загорелые руки, Элси могла думать лишь об одном: о том наслаждении, которое дарят ей ласки этих сильных и в то же время таких мягких и нежных рук.
Распаленная своими мыслями, Элси шагнула к Берту и приникла к нему всем телом, обняв за талию.
— Ну да, а что в этом такого? — рассеянно проговорила она. — Разве твои родители не хранят всякие детские вещи?
Она сразу же сообразила, что сказала что-то не то. Берт вдруг весь напрягся, и Элси почувствовала, как он отдаляется от нее, замыкаясь в себе. Они продолжали стоять обнявшись, но ей казалось, что Берт уже где-то далеко. От его легкого безоблачного настроения не осталось и следа.
— Не хранят, — сухо проговорил он. — У нас в семье все было иначе. Не так, как у вас. У моих родителей были другие проблемы…
«А как было у вас в семье? Почему ты мне никогда не рассказывал о своих родителях?» Вопросы вертелись на кончике языка, но Элси все же не решилась их задать. Она еще никогда не видела любимого в таком подавленном состоянии, и ей даже стало немножко не по себе. Берт — ее Берт! — вдруг превратился в мрачного, замкнутого незнакомца, и она понятия не имела, как ей вести себя с ним.
Не раздумывая долго, Элси просто прижалась к Берту еще теснее, положила голову ему на плечо и сразу почувствовала, как участилось его дыхание… Она улыбнулась: ей нравилось, что ее близость, одно ее прикосновение так его возбуждает.
Она просунула руки ему под майку и принялась нежно поглаживать теплую кожу.
— Элси… — прошептал он, но она так и не поняла, что это было: предостережение или, наоборот, просьба не останавливаться.
Элси выбрала второе, и ее ласки стали еще более дразнящими и настойчивыми.
— По-моему, мы здесь задержались, — лукаво шепнула она ему на ухо. — Не пора ли возвращаться вниз?
Берт тихонько вздохнул, и она вновь улыбнулась.
— Элси, не надо… О Боже, принцесса, когда я с тобой, я вообще ничего не соображаю!
Дрожа от нетерпения, он впился в ее губы.
— А мне и не надо, чтобы ты соображал, — еле слышно сказала Элси, когда Берт подхватил ее на руки и понес вниз по лестнице. — Мне надо, чтобы ты действовал!..
И вот
Не надо… Что? Не надо ему доверять? Не надо терять голову и влюбляться в него? Быть может, в тот день в нем взыграли остатки совести и он собирался сказать, что не любит ее?
Теперь она уже никогда не узнает…
— Проводка совсем старая, так и до пожара недалеко. — Деловитый голос Берта ворвался в ее смятенные мысли: все его внимание было по-прежнему сосредоточено на доме. — Я, пожалуй, прямо сегодня вызову мастеров.
Да, подумала Элси. Если уж Берт Конрой решил что-то сделать, он не станет тянуть. И не потерпит никаких отговорок или отсрочек.
— Так ответь мне, ты по-прежнему считаешь, что я горел желанием заполучить эту рухлядь? — Берт небрежным жестом обвел дом и сад.
Элси даже не ожидала, что его слова так ее заденут.
— Выбирай выражения, — процедила она сквозь зубы. — Это все же мой дом!
Ее голос дрожал от возмущения и обиды. Точно так же, безжалостно и небрежно, он когда-то отмахнулся и от нее. Просто вышвырнул из своей жизни, когда она ему надоела… Теперь Элси уже жалела, что ей было так хорошо с ним раньше: если бы она меньше любила его, то не так болезненно переживала бы их разрыв.
— Чей это дом, Элси? — Голос Берта вдруг сделался приторно-ласковым.
Это было совсем уж невыносимо.
— И ты еще издеваешься? Какой же ты мерзавец!
Больше не владея собой, она замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, но Берт чуть отклонил голову в сторону, затем перехватил занесенную руку и рывком притянул Элси к себе.
Однако она не собиралась сдаваться. Изловчившись, Элси изо всей силы пнула его ногой, и на этот раз удар достиг цели. Она не без удовольствия выслушала, как Берт выругался себе под нос… А затем произошло нечто неожиданное:
— Элси, прости меня.
Он произнес это очень тихо, но его голос все же проник сквозь алое марево клокочущей ярости, которое затуманило ее сознание. А Берт слегка ослабил свою стальную хватку, как будто только теперь сообразив, что делает ей больно.
— Это было жестоко с моей стороны. Прости.
Он сказал: «Прости меня»?! Элси замерла, не веря своим ушам. Быть может, она ослышалась? Неужели Берт Конрой действительно произнес эти слова?! Неужели он действительно признал себя неправым и попросил прощения?!
— Я знаю, как ты любишь этот дом, как много он для тебя значит. И я тебе обещаю, что позабочусь о нем.
«Я тебе обещаю». Три коротких слова, но их хватило, чтобы ярость Элси разом прошла. Она знала: если Берт что-то обещал, он всегда держал свое слово. Всегда… за исключением одного случая!
И тут ее поразила одна простая мысль. А ведь он ей ничего тогда не обещал. Он никогда не клялся ей в вечной любви!
— Я хочу только его отремонтировать. Я не стану здесь что-то менять, если бы будешь против. Ты веришь мне, правда?