Бурелом
Шрифт:
В эту минуту со стороны вокзала с развернутым знаменем показалась красная конница.
Сверкая на солнце клинками, она врезалась в ряды дутовцев и белочехов. Бросая снаряжение, белоказачьи части устремились к железнодорожным путям. Первая схватка за Троицк была выиграна.
Партизаны Обласова разместились в гостином дворе недалеко от бывшей таможни.
Ночь была темная. Усталые бойцы, спали, не снимая амуниции. Не успел еще муэдзин прокричать с минарета мечети обычное «Бисс-милля», как на подступах к городу раздались ружейные выстрелы, затакали
Но в гостиных рядах уже были враги. Началась отчаянная борьба. Обласов свалил с ног какого-то долговязого офицера и с помощью небольшой группы партизан стал отбиваться от наседавших на него дутовцев.
— Не взять меня, гады!
Слева от Василия дрался его ординарец, справа — огромного роста бородатый косотурец. Он яростно молотил прикладом винтовки по казакам. Но вот он упал. Не видно и веселого ординарца, первого гармониста села Никольского. Да и сам Василий чувствовал, как слабеет в неравной схватке. Последнее, что он запомнил, — жгучая боль от удара чем-то тяжелым по голове.
Очнулся в темном амбаре. Через дверную щель слабо просачивался дневной свет. Слышались стоны раненых, кто-то исступленно кричал:
— Огонь! Огонь!
Василий с трудом приподнял руку и ощупал повязку на голове. Она была влажной от крови. Василий вновь впал в полузабытье.
— Василь, Василь, — услышал он как бы в полусне чей-то полушепот, — я твой тамыр — друг Калтай. Слушай маленько. Видел, как тебя казак каталажка ташшил, — Калтай опустился возле Обласова. — Я в Троицк лошадей гнал — Красной Армии. Потом чужой солдат улицам ходил, меня хватал, каталажка бросал. Когда маленько глядел, кто каталажка сидит, — Василь, друк. Кровь головы бежит. Маленько свой рубаха рвал, твой голова вязал. Ай-яй-яй, шибко кровь бежал, — покачал он сокрушенно головой.
— Спасибо, Калтай. — Василий припал пылающей головой к коленям Калтая. — Пить хочу.
— Латна. — Калтай исчез и через некоторое время вернулся с солдатской баклажкой, обтянутой серым сукном. — Там в углу солдат лежит, баклажку у него брал, тебя поил, еще человек поил. Я тоже воевал вместе с Амангельды, потом свой аул ходил.
— Плохи наши дела, Калтай, — промолвил Василий.
— Пошто плох? Бишкиль есть, — Калтай постучал себя по лбу, — маленько думам. Хитрим. Курбангалееву, большой начальник, идем. Тапирь он здесь. Говорим Курбангалееву: «Зачем чужой солдат мусульман хватал, каталажка садил? Моя хороший мусульман». Алла бисс-милля, — закачался в молитве Калтай, — Пиши свой отряд, — и, наклонившись к уху Василия, зашептал: — Потом тебя из каталажка ташшим, лошадь даем, потом оба бежим. Латна?
— Решай, как лучше, — ответил устало Обласов. — Похоже, расстреляют меня беляки.
— Зачем стрелять?! Не нада хороший человек стрелять. — Вскочив на ноги, Калтай подошел к двери и забарабанил кулаками.
В дверях показалась голова дутовца.
— Чево стучишь?
— Мне шибко большой капитан Курбангалеев
Дутовец молча закрыл дверь.
Калтай застучал еще сильнее.
— Ты что хочешь, чтоб я тебе по башке прикладом съездил? — насупив брови, спросил сурово казак.
— Мне капитан Курбангалеев нада. Из Бухара шибко хороший слов сказать нада.
Дутовец поскреб затылок.
«Может, правда что-нибудь дельное хочет сказать Курбангалееву», — подумал дутовец и закрыл дверь.
— Какой-то киргиз капитана Курбангалеева спрашивает, — доложил он дежурному офицеру.
— Хорошо. Сейчас выйду.
— Кто тут капитана Курбангалеева спрашивает? — открыв дверь, крикнул он пленникам.
— Моя нада, — поднялся с пола Калтай.
— Следуй за мной, — распорядился офицер.
— Маленько лежи, потом выручам, — вернувшись к Василию, скороговоркой произнес Калтай и вышел вслед за дежурным.
ГЛАВА 10
В полдень Василия вызвали в контрразведку на допрос. Следствие вел капитан Дегтярев, родом из станицы Звериноголовской. После ряда обычных вопросов Дегтярев усмехнулся:
— Знаю Косотурье. Это недалеко от нашей станицы. Выходит, мы земляки, — сказал он с иронией. — А сейчас переходим к существу. Коммунист?
— Да, — твердо ответил Василий.
— Красный командир?
— Да. — Обласов вскинул голову.
— Что же, вопрос ясен, — закрывая папку, сказал равнодушно Дегтярев. — Ждите решения военно-полевого суда. Отвести, — приказал он дежурному казаку, стоявшему навытяжку у порога.
Василия втолкнули в общую камеру, которая находилась в подвале бывшей гостиницы Башкирова. На пол просачивалась почвенная вода, арестованные жались друг к другу на низеньких нарах. Городская электростанция не работала, и камера освещалась плошкой, которая больше чадила, чем давала света.
Василий забился в дальний угол нар, пытаясь уснуть. Но сон не шел. Сверху был слышен топот, раздавались пьяные голоса. Господа офицеры праздновали победу в Троицке.
Каторжный режим, недоедание, чуть ли не ежедневные побои сказались на организме Обласова, и он заболел. Провалялся в тюремной больнице недели две и был вызван вновь в контрразведку. У окна, заложив руки за спину, стоял, повернувшись спиной к Василию, какой-то незнакомый офицер. Допрос вел Дегтярев.
— А-а, если не ошибаюсь, старый знакомый, — увидев Обласова, заговорил он вкрадчиво. — Ты знаешь руководящий состав подпольного комитета и адреса коммунистов.
— Я ничего вам не скажу, никакой конспиративной квартиры не знаю.
— Что ж, тем хуже для тебя, — подчеркнуто спокойно заговорил Дегтярев. — Значит, ты по-прежнему не отказываешься от своих политических убеждений?
— Нет.
— А тебе не приходила в голову мысль, — продолжал бесстрастно Дегтярев, — искупить свою вину и вступить добровольцем в нашу доблестную армию?
Дегтярев поднялся из-за стола, прошелся раза два по комнате и остановился перед Обласовым.