Бурный финиш
Шрифт:
После взлета, убедившись, что лошади в порядке и не волнуются, мы отправились выпить кофе. Бортинженер, высокий худой человек, имевший привычку, задавая вопрос, быстро поднимать и опускать бровь, разливал кофе в пластмассовые стаканчики. Он уже наполнил два, на которых фломастером было выведено: «Патрик» и «Боб», и отнес их в кабину командиру и второму пилоту. Затем, спросив наши имена, написал их на стаканчиках.
– У нас их не такой большой запас, чтобы каждый раз выбрасывать, – пояснил он, протягивая мне стаканчик с надписью: «Генри». – Сахар? – Он вынул мешок с двумя фунтами
Мы пили горячую коричневую жидкость. Кофе там и не пахло, но если принять во внимание, что этот неизвестный напиток утолял жажду, было неплохо.
Вокруг все дребезжало от вибрации и рева моторов, кофе плескался в стаканчиках. Бортинженер осторожно прихлебывал из стаканчика с надписью: «Майк».
– Хороший груз везете, – заметил он. – Будущих мамаш, значит?
Конкер, Тимми и я одновременно кивнули.
– Они итальянские?
Теперь мы одновременно покачали головами. Ну просто номер на эстраде.
– Откуда они?
– Английские матки, которых будут спаривать с итальянскими производителями, – пустился в пояснения Конкер, который одно время работал на племенном заводе и был бы просто счастлив, если бы одна из кобыл преждевременно ожеребилась прямо в самолете.
– Хватит меня разыгрывать, – сказал бортинженер.
– Я правду говорю, – возразил Конкер. – Им придется жеребиться на том заводе, где им предстоит следующая случка.
– Почему это? – Бровь механика снова задергалась.
– Потому что период беременности у лошадей – одиннадцать месяцев. А кобыла приносит жеребенка раз в год, так? Стало быть, остаются всего четыре недели между родами и зачатием, верно?! Ну а четырехнедельного жеребенка нельзя ташить по холоду за сотни миль. Стало быть, там, где кобыла рожает одного, она и зачинает другого, понятно?
– Понятно, – сказал бортинженер. – Вполне понятно.
– Эта вот, – сказал Конкер, указывая на красивую коричневую шелковистую голову в переднем боксе – из-за общей тесноты она была чуть ли не над нами, – эта вот отправляется на случку с Мольведо.
– Откуда ты знаешь? – спросил бортинженер.
– Мне сказал шофер, который ее привез.
Появился второй пилот и сказал, что командир корабля просит налить еще кофе.
– Уже! Это не человек, а танкер какой-то! – Бортинженер подлил еще кофе в стакан, помеченный: «Патрик».
– Вы не отнесете? – попросил второй пилот, протягивая мне стакан. – А то у меня тут одно важное дело. – Согнувшись, он проскочил под носом любопытной будущей супруги Мольведо и двинулся, переступая через тросы, к уборной.
Я отнес дымящийся кофе в кабину пилота. Командир в белоснежной рубашке и без пиджака, несмотря на мороз за бортом, вяло протянул руку за стаканом и поблагодарил кивком. Я на секунду задержался, оглядывая приборы, а он жестом пригласил меня придвинуться к нему – грохот стоял такой, что заглушал все слова.
– Вы начальник над лошадьми?
– Да.
– Хотите присесть? – Он показал на пустое кресло второго пилота.
– С удовольствием.
Он изобразил рукой «добро пожаловать», и я скользнул в удобное
Я с интересом осматривал приборы. Мне никогда не приходилось водить четырехмоторные самолеты по той простой причине, что в Фенланде имелись только одно– и двухмоторные. Даже маленькие двухмоторные машины вроде «Ацтека», на котором я на днях летал в Глениглз, стоили дорого – летный час обходился в тридцать пять фунтов. Я сильно сомневался, что накоплю достаточно денег, чтобы поднять в воздух большую машину, даже если у меня появится необходимый для этого опыт. Да и вообще, один человек не может просто так взять и взмыть в небо на настоящем авиалайнере. Тем не менее я был рад пополнить свой запас знаний.
Патрик жестом велел мне надеть наушники с микрофоном, висевшие на полукруглом штурвале. Я надел, и он начал объяснять, для чего все эти диски и приборы. Это был первый летчик за все время моей работы у Ярдмана, который взял на себя труд рассказать мне, что к чему. Я слушал, благодарно кивал и не говорил, что большая часть того, что он объясняет, мне давно и хорошо известна.
Патрик был крупным мужчиной лет тридцати, с прямыми рыжеватыми волосами, театрально торчавшими утиными хвостиками на затылке, и светло-янтарными глазами, как у кошки. Уголки его губ загибались кверху, отчего на его лице постоянно было нечто напоминающее улыбку, даже когда он и не думал улыбаться. Казалось, все в мире его радовало, и зло было раз и навсегда побеждено. В дальнейшем я имел возможность убедиться, что это первое впечатление не было обманчивым. Патрик верил в добро, даже когда зло смотрело на него в упор. У него была ни на чем не основанная вера в хорошее в человеке, словно у инспектора по делам досрочно освобожденных. Но в те первые полчаса я лишь понял, что Патрик – спокойный, внимательный, уверенный в себе и надежный пилот. Он настроился на частоту радиомаяка в Дьепе, попутно объясняя мне, что делает, потом принял сводку погоды и взял курс на Париж.
– Мы долетим до Средиземного моря и пойдем вдоль побережья, – пояснил он мне. – Над Альпами большая облачность, и нет смысла лететь напрямик. Самолет не герметизирован, и мы не можем идти на большой высоте. В принципе, мы не должны превышать десять тысяч футов, хотя и четырнадцать ничего, если у вас нормальное сердце. Но в такую погоду и четырнадцати может оказаться недостаточно, поэтому придется сделать крюк.
Я одобрительно кивнул, а он взглянул второй раз за десять минут, как работает антиобледенитель, и сказал:
– Наша птичка может лететь, только если льда на ней не больше, чем четверть тонны. А антиобледенители на прошлой неделе пришлось ремонтировать. – И с улыбкой добавил: – Но теперь порядок. Я проверял их раз шесть, и они работают как положено.
Он отломил банан из связки за приборной доской и очистил его. Затем спокойно приоткрыл окно на несколько дюймов и выкинул кожуру. Я одобрительно усмехнулся. Патрик мне нравился.
Вернулся второй пилот. Я уступил ему место и до конца полета оставался с лошадьми.