Бусый волк

Семёнова Мария Васильевна

Сын Медведя опять стоял перед ним, стоял уже покалеченный, со сломанной рукой. Тем не менее отступать он не собирался, не таков он был, чтобы перед кем-либо отступать, он рвался продолжать бой.

«Не-е-е-е-ет…»

Левая рука парня со стиснутым кулаком молнией метнулась вперёд…

И Бусый увидел, с кем он сражался на полотне.

Это был тот молодой венн, которого приютили и вылечили виллы. Брат Крылатых. Повзрослевший, заматеревший, успевший повидать

жизнь… и была эта жизнь, судя по всему, не особенно к нему ласкова. Новые шрамы, седина в волосах… А его взгляд! В серо-зелёных глазах не было ненависти, не было вообще ничего. Полная отрешённость, бесконечное спокойствие, всеобъемлющая пустота. Равная готовность к жизни и к смерти.

Бусый почему-то вспомнил Срезня, каким тот был в свои лучшие годы. Хотя нет. Если бы людоед Резоуст нарвался в лесу на этого пса, там бы его, проклятого, и зарыли. А не суйся к тому, кто сильнее и страшнее тебя! Не плакала бы Осока, не упокоился бы на буевище Колояр…

«Почему я подумал про Срезня?..»

Бросок Сына Медведя, вознамерившегося выбить ему пальцами глаза, страшный человек-пёс отразил, даже не потрудившись с места сойти. Взял ударившую руку и направил её вниз, без всякой жалости уложив распрямлённый локоть себе на колено…

На этом воспоминание Сына Медведя, ставшее сном Бусого, погасло.

– Как ты, малыш? Тебе плохо?

Бусому действительно было плохо. Он сипло дышал и определённо пытался домыслить, что произошло дальше с Сыном Медведя. Будь у того после поединка просто руки попорчены – одна сломана, другая вывихнута в двух местах, – не повис бы он, почти безжизненный, на медвежьей спине. На своих ногах убежал бы. «Он ведь ненамного лучше Колояра был… каким мы его тогда на снегу… разве только сердце в груди…»

– Соберись, мальчик мой. Соберись.

Наверное, это было жестоко – снова требовать сосредоточения от измученного мальчишки. Очень жестоко. Мало ли что может вылезти из его младенческих воспоминаний. Старику хотелось не этого, хотелось обнять Бусого, прижать к себе, разогнать ласковыми словами его боль и испуг.

Да только Горный Кузнец слишком хорошо знал все снадобья, действительно помогающие от тягостных мыслей, и все они были горьки…

– Ты хотел знать, как ты появился у вилл. Это ничего, что ты был совсем ещё мал, можно вспомнить себя даже в материнской утробе. Ты молодец, тобой не зря гордятся и Крылатые, и твои нынешние родители… Давай, малыш. Видишь, как плывут щепки по реке? Беги туда, где кружится самая дальняя. Вот так… А теперь ещё дальше…

…Деревянная бадья с подогретой водой. Ласковые руки, опускающие его в эту воду. Блаженство тепла, нежные прикосновения мочалки. Мягкое полотенце, кажущееся огромным. А затем – пушистый мех, который так приятно ощущать голым чисто вымытым телом. Вкус молока, смешанного с душистым мёдом, дремота…

Так, это уже было, он уже вспоминал это.

…Те же ласковые и сильные руки, но он, Бусый, ещё не верит им, не верит в их доброту, в этом страшном мире просто не может быть ничего доброго и хорошего. Мир состоит из боли и холода, и маленькому мальчишке хочется уйти из этого мира, куда угодно уйти, лишь бы спрятаться, ничего не видеть и не слышать, перестать ощущать холод и боль… Он отчаянно

плачет, но на громкий плач у него просто нет сил. Он задыхается. Сейчас он умрёт. Если не от болезни, то от маслянистой горечи, которую пытаются влить ему в рот. Бусый не хочет её глотать. Он плачет и отворачивается, но руки бесконечно терпеливы, они вновь и вновь подносят ложечку, пока наконец мальчишка не проглатывает лекарство…

Чёрный ужас, бездна отчаяния… За что всё это беззащитному крохе, только появившемуся на свет?

«Перед кем я успел провиниться? Что натворил?..»

Старик всё-таки не выдержал.

– Может, хватит на сегодня, малыш? Нас никто не торопит, ты устал, отдохни. Завтра будет ещё день…

Бусый молча помотал головой. Сам, без подсказок Кузнеца, заставил себя расслабиться и улыбнуться, хотя тянуло не улыбаться, а выть по-волчьи. Но выть было нельзя, следовало заставить себя улыбаться и радоваться, потому что без этого вспомнить ничего не удастся.

Таемлу и Кузнец с изумлением увидели, как на закушенных было губах Бусого вновь появилась улыбка.

…Опять руки, только совсем не такие. Огромные, жёсткие и равнодушные. Бусый всем телом ощущает их бесконечное равнодушие. Его куда-то несут по каменному коридору, в коридоре коптят редкие факелы, Бусый плывёт сквозь тьму и световые пятна, которые то разгораются, то угасают. Он небрежно завёрнут в грубую, вонючую тряпку. Он ощущает не только болезненную хватку рук, безжалостно смявших тело, но и липкую паутину, исходящую от них. Паутину мыслей. Безразличных и тяжёлых, как глина. Бусому жутко и холодно, он принимается плакать. Чужая рука тут же затыкает ему рот. Колючая дерюга рвёт губы, мешает дышать…

А затем – свет. Ослепительный и враждебный. Бусый выплёвывает тряпку и плачет, заглатывая обжигающий мороз… И падение. И удар об острые камни, почему-то совсем не болезненный. Равнодушные голоса откуда-то сверху…

Здесь река уходила под землю, и больше ни одной щепки на ней Бусому разглядеть не удалось.

Рассказ Таемлу

– Поехали купаться!..

– Поехали.

– Давай, Гзорлик! На озеро!

Гзорлик был резвым молодым жеребцом, невысоким, широкотелым, с прочными копытами на мохнатых крепких ногах. Он казался совершенно неутомимым, двое подростков ничуть не тяготили его.

День близился к полудню…

Таемлу направила Гзорлика к своему любимому месту на берегу, туда, где солнце просвечивало воду до самого дна, до чистого песка, казавшегося золотым.

Соскочив с коня и скинув одежду, девчонка с разбега прыгнула в воду.

– Не догонишь!

– Ага, – пробурчал Бусый. – Дела у меня другого нет, за тобой только гоняться.

Он поводил Гзорлика шагом по берегу, потом завёл в воду по брюхо и стал плескать на него полные пригоршни воды. И только потом, когда Таемлу окончательно утратила бдительность, – бросился её ловить.

Это было почти то же самое, что руками ловить рыбу в воде. Особенно теперь, когда Кузнец окончательно избавил её от лубка. Бусому было, в общем, обидно, что он, парень, плавал хуже девчонки, он знал, что не поймает её, и постарался обратить всё в потеху.

Оттолкнувшись от берега, он как ножом рассёк воду, потом изогнулся в спине, широким махом выкинул перед собой сразу обе руки и сделал гребок. Взвились брызги.