Ц-5
Шрифт:
Улыбаясь по инерции, я положил трубку и тут же снял ее, накручивая диск. Как же он медленно проворачивается…
После третьего гудка ответил приятный голос:
— Посольство Германской Темократической Респуплики. Слушаю фас…
— Код Эм-Вэ, — четко сказал я, и зачитал по памяти первые пять чисел пароля, переданных Маркусом Вольфом.
— Айн момент! — растерялся голос. — Переключаю на тофарища Винцера.
Щелчок, пыхтение…
— Алло? — прорезался мужской голос. Истинного арийца. — Повторите цифры, пожалуйста.
По-русски чешет
— 678… 567… 23… 1719.
— 9637, - следует отзыв. — Товарищ Вольф оставил нам инструкции… Вы хотите вылететь в Берлин?
— Мне нужно вылететь в Берлин, — надавливаю я. — И как можно скорее. Кстати, было бы здорово, если меня подбросят до посольства.
— Откуда вас забрать?
— Буду ждать возле метро «Тургеневская».
— За вами заедет зеленый «Вартбург».
— Данке шён.
— Ауф видерза-айн!
Тщательно обтерев трубку, я положил ее на рычажки, и метнулся на кухню — потрошить холодильник «Розенлев». Булочка в целлофане… Сырок «Янтарь»… Колбаски «Охотничьи»…
Запихивая сухпай в карманы куртки, я покинул квартиру, на всякий случай отпирая дверь в перчатках.
Вызывать лифт не стал, ссыпался по лестнице и, как ни в чем не бывало, покинул подъезд, на ходу лопая свой «обед». К жующему юнцу меньше вопросов…
Страж ворот по-прежнему толокся на улице, но на меня старательно не реагировал. Обмирая, я зашагал прочь, но ни топота догоняющих ног, ни визга тормозов не раздавалось за спиной.
Спеша к «Тургеневской», лишь однажды напрягся, когда вдруг заслышал трель милицейского свистка.
«Не меня! — убеждал я себя. — Это не меня!»
Плотный милиционер сурово отчитывал толстяка в штатском, перебежавшего улицу не в положенном месте. Штатский виновато водил руками и воздыхал, а я с воскресшим удовольствием вгрызся в сэндвич — муза с полосатой палкой меня вдохновила…
Посольский «Вартбург» прикатил к самым дверям, а минуту спустя я «сдался немцам», знакомясь с социалистическим орднунгом.
Хорошенькая Катарина в вязаном платье сфотографировала меня, а пока она проявляла и закрепляла, деловитый геноссе Винцер каллиграфическим почерком заполнил мой загранпаспорт — синюю книжицу с золотым тиснением.
Отныне я Михаэль Шлак. Винцер, не мудрствуя, перевел русскую фамилию на немецкий.
— У вас замечательный выговор, Михаэль, — болтал он, не отрываясь от дела, — следовательно, языковая проблема — долой!
— Ну, хоть что-то, — улыбнулся я, довольно вымученно, впрочем.
Геноссе, наверняка сотрудник Штази, вскинул на меня взгляд, и сочувственно покивал.
— Геноссе Вольфу можно доверять, это человек чести и слова. О, Катарина! Готово?
— Да, Отто, вот.
— Гут…
…Двумя часами позже я протягивал свой паспорт молоденькому пограничнику в Шереметьево. На мне — теплая кепка, очки с простыми стеклами, светленький паричок почти до плеч по молодежной моде.
Погранец кивнул мне и улыбнулся.
«Пронесло…»
Еще полчаса томительного ожидания… Объявлена посадка…
«Ил-62» с броской надписью «Интерфлюг» засвистел турбинами. Хлопотливые стюардессы щебечут, подчас мило путая «русиш» с «дойч». Я пристегнулся, напряженно глядя за стекло на терминал «Рюмка». Никого… Ничего…
— Уважаемые пассажиры! Наш самолет совершит полет по маршруту Москва-Шереметьево — Берлин-Шёнефельд…
Я откинулся на спинку. Ну же… Ну…
Турбины взревели. Лайнер качнулся и медленно, а затем все быстрее и быстрее покатился, отбрасывая колесами взлетную полосу. У-ах!
Оторвался. Набрал высоту. Оранжевое солнце ударило в иллюминатор поверх клубистых туч.
«Какой долгий день… — мысли еле ползли, тянулись из последних сил. — Опять я убегаю… Опять один… Как же мне все это надоело…»
Глаза закрылись сами. Лететь меньше трех часов. Выспаться не выспишься, но хоть передохнешь. Что меня ждет, откуда я знаю?
Когда СССР развалился, Маркуса Вольфа арестовали — демократы боялись Штази не меньше КГБ. Маркус никого из своих не выдал, а его люди не сдали Вольфа. Вот так-то. Потому и лечу.
«На Берлин!»
Глава 8
Понедельник, 23 февраля. Утро
Восточный Берлин, Карл-Маркс-аллее
Широкий и прямой проспект в зачине своем звался Шталиналлее, во славу Иосифа Виссарионовича, но хрущевская оттепель занесла слякоть и сюда — «осси» живо перекрестили «аллею» в честь проверенного, идеологически стойкого автора «Капитала».
Я шагал по чистеньким, выметенным тротуарам, и отдыхал душой. Зодчие словно привили Берлину московский дух — отсюда и до Александерплатц узнавался сталинский ампир, хоть и с немецким акцентом. В глаза не пылила чуждость, и это успокаивало, примиряло с участью бездомного.
Даже машины на улице знакомые — и пузатые «буханки» проезжали, и простенькие «Жигули» с «Волгами». А «Трабанты», «Вартбурги», «Робуры» роднились с нашим автопромом настолько, что казались своими.
Правда, люди вокруг болтали по-немецки, но это лишь радовало — попрактикуюсь хоть. Не терять же время даром.
Беспокойная ночь нагнала сонливость, я воспринимал явь с задержкой, туговато соображая, но ноги несли меня верным путем. Свернув в переулок — мою персону, тренькнув звоночком, обогнал почтальон на желтом велосипеде — я вышел к нужному дому. Высокому, наивно-помпезному, облепленному пролетарскими излишествами — в нишах сжимали молоты гранитные рабочие, а на барельефах… Вот уборщицы со швабрами и тряпками. Вот инженер мудрит с циркулем. А вот… Я прыснул в ладонь — фаянсовое панно изобразило трех пролетариев на отдыхе. Один развернул… то ли газету, то ли гармошку, не понять, а два других хлещут из бутылочных горлышек. Соцреализм.