Casual

Робски Оксана

Оказывается, в Донецке она продается на каждом шагу, и люди делают на ней блины. А в Москве просто неизвестно, на чем делать блины. А свиньи? Гале вообще было непонятно, как в Москве умудряются выращивать свиней без сыворотки. Она в четыре раза дешевле молока. Ею можно умывать лицо. И ополаскивать волосы.

К тому моменту как Галя стала смывать маску, я всерьез задумалась о том, почему в Москве не продают сыворотку.

В четыре раза дешевле молока — значит, ее будет покупать каждый. На всякий случай поинтересовалась

у домработницы. Будет? Домработница мечтательно заулыбалась. Будет. Срок хранения сыворотки — одна неделя, значит, семья будет покупать в среднем четыре пакета в месяц. В Москве примерно пять миллионов семей. Нужна хорошая дилерская сеть. Можно договориться с теми, кто торгует продуктами питания. У меня есть такие знакомые.

Сейчас сыворотку после производства творога просто выбрасывают; значит, здесь затрат никаких. Затраты только на рекламу и пакетирование. Это примерно двадцать — двадцать пять процентов от продажной стоимости. Плюс транспорт.

Нужно поговорить с кем-нибудь из мужчин. Я позвонила паре своих знакомых. В конце концов, почему бы не снабдить Москву сывороткой?

Я встретилась с Олежеком в «Палас-отеле». Он пил кофе, курил сигару и говорил ерунду. Много денег ему не надо, говорил Олежек, вполне хватило бы миллиона.

— На что хватило бы? — спросила я снисходительно.

— Так, на жизнь.

— Дом на Рублевке, «Мерседес-220», не говоря уж о «Мазерати», и часы JVC — купил все это и сразу продал.

— Почему?

— Деньги кончились, а жить уже привык хорошо.

— Ну и не нужен мне дом на Рублевке.

— Пока не нужен. А как только миллион появится, все будет по-другому.

— Значит, нужно два миллиона. Я пожала плечами.

— А лучше десять, — догадался Олежек.

Для Олежека с его железными зубами десять миллионов долларов — это такая же абстрактная цифра, как для бродячей собаки — десять килограммов костей.

Он вспомнил своего одноклассника.

— Я видел его фотку в газете. Он член правления какой-то никельной компании. Они захватили завод на Урале, выгнали всю администрацию и поставили своих людей.

Олежек говорил о нем с уважением. Так, как говорят про своих родственников, достигших чего-то. Так, будто в его победах есть заслуга и Олежека тоже.

В детстве Олежек его бил. Потому что терпеть не мог очкариков. Но с тех пор, как сам заменил свой левый глаз на стеклянный, к физическим недостаткам людей стал гораздо терпимее.

— У тебя лицо грустное, — сказал Олежек. Я рассмеялась.

— И смех неестественный. — Я рассказала ему про ботокс.

Не всем мужчинам можно рассказать про такое.

Олежек, видимо, это понял, но не обиделся. Преимущество двадцатилетнего знакомства.

— Я нашел твоего Фетишиста, — сказал он, развалившись в кресле.

Я кивнула. Повеяло холодом.

Показалось,

что человек, убивший моего мужа, где-то здесь.

Стало страшно.

Пришлось сделать над собой усилие. Слова не шли с языка.

Олежек стал глазеть по сторонам. Видимо, мое поведение не вызывало у него интереса.

— Как будем валить? — Олежек смотрел мне прямо в глаза.

В этой ситуации он чувствовал свое превосходство и получал от этого явное удовольствие.

— Ну а как ты думаешь? — Олежек в самом деле задумался.

— Можно закатать в бетон. — Я покосилась на официанта. Официант покосился на нас.

Я попросила еще мандариновый сок.

— Можно закопать на кладбище. По шейку. Дня на три. Ты подъедешь, посмотришь.

Глаза Олежека не блестели от возбуждения, как это бывает у сумасшедших. Он говорил спокойно, по-деловому, как моя Галя про салаты.

— Или вот еще неплохо: взять твой ботокс — и под кадык.

Мне это тоже показалось неплохо.

— Можно просто застрелить, конечно. Тогда я дам тебе фотографию.

Фотографию мертвого Фетишиста я бы вставила в семейный альбом. Там еще много пустых страниц. А может быть, даже носила бы с собой.

— Можно повесить, утопить, задушить. Мысленно Олежек загибал пальцы.

От такого огромного количества вариантов мне становилось легче. Как будто сознание того, что из десятка возможных преступлений я выберу всего одно, делало это преступление в моих глазах менее значительным.

— Можно скинуть с крыши, удушить выхлопными газами…

Олежек явно импровизировал. Я хотела тоже что-нибудь придумать, но не получалось.

— Ну, выбирай. И назначай время.

Я задумалась.

Попробовала представить ситуацию со стороны.

Я всегда так делала, когда реальность не устраивала меня.

Злодей убивает прекрасного, доброго принца. Принцесса в горе. Назначает награду за голову виновного. Подлый изменник пойман. Остается только выбрать казнь.

— Четвертовать, — сказала я, и Олежек подавился сигарным дымом.

— Ты имеешь в виду расчлененку?

Подкатила тошнота.

— Нет. — Я вздохнула. — Просто убей его.

— Как?

— Чтобы он знал, за что это.

Олежек кивнул.

— О'кей. Ему скажут.

— У него есть дети? — спросила я.

В глазах Олежека замер вопрос.

Он решил, что я имею что-то против детей Фетишиста.

Я покачала головой.

— Ладно. Не важно.

— Когда?

— Сам решай. Я не хочу знать точное время.

— Договорились.

— Как я узнаю о том, что он — все?

— Я предлагал тебе фотографию.

— Нет. Я узнаю из газет. Придумай что-нибудь, чтобы это попало в криминальные хроники.

— Ладно.

Я попросила счет. Мы попрощались.

Я не могла поверить, что сделала это.