Целитель
Шрифт:
Я стыл на месте, глядя на эти зловещие фигуры и одновременно продолжал двигаться им навстречу.
Дальше – в полусознании.
Меня кто-то столкнул в сторону зарослей акации.
– Тихо, – повелительно сказал, – ни слова, только слушайте.
Это был Андрей. Но по-другому выглядел он теперь и одет был непривычно, в какое-то подобие комбинезона, но из очень дорогого материала. С левой стороны груди блестела эмблема со знаком, я не успел его разглядеть. А в глазах Андрея горел непонятный мне Свет.
Я
Среди них стало заметно движение, направленное в нашу сторону.
– Немедленно, – зашептал Андрей, – немедленно уходите! И ни в коем случае этой ночью сюда не возвращайтесь.
– Кто это, Андрей? Что это значит?
– Это значит, что под маркой вашей мнимой смерти, они решили с вами разделаться по-настоящему.
– А ты кто? – спросил я, указывая на его непривычное одеяние.
– В своё время вы узнаете всё. А теперь – прощайте!
– Не говори ерунды, – сказал я, приходя в себя. – Это за мной. Что значит «прощайте»? А моя честь? А как мне дальше жить?
– Поймите, вы здесь просто бесполезны. Это – моя миссия и я должен её выполнить. Молю вас, – прошептал он проникновенно, – пусть всё это не будет напрасным.
Он посмотрел в сторону объектов.
– Знаком Суул я их задержал, но совсем ненадолго, они сейчас опомнятся, и тогда будет действительно туго… Вы только отягощаете мне задачу.
Он изучающе посмотрел мне в глаза и сказал с сожалением:
– Уходить вы, как я понимаю, не желаете. Тогда простите…
В глаза мне ударил слепящий пучок, как показалось, огня.
Дальше – не помню ничего. Обрывки картин, грохот, стремительное движение, пугающие звуки…
Только через несколько месяцев, уже будучи в столице, я узнаю, что на самом деле происходило той ночью в городском парке, который назывался «Шахтер».
Очнулся я на скамейке у подъезда незнакомой пятиэтажки. Память работала ясно, даже прозрачно как-то. И сразу задал себе два вопроса: каким образом оказался здесь, и как он это сделал?
Андрюха, наш скромный трудяга, на которого особенно любил покрикивать Зарин.
Мне вспомнился рассказ Йен о встрече с Соломией. В частности, та спрашивала, как удалось спасти человека в Белоруссии. Они там кого-то приговорили и обрекли. А Йен участвовала в спасении.
«Мы его спасли Божьим Словом».
Андрей меня тоже сегодня спасал?
Но каким образом? И почему?
Времени для полного осмысления не оставалось.
Я должен был вернуться в парк.
На то место, как вспоминалось, вела узенькая асфальтовая тропка. Начиналась она буквально из ниоткуда, сразу за кюветом старой дороги, шла вдоль аллеи низеньких акаций, доходила до середины пустыря и также неожиданно обрывалась.
Я двигался перебежками, крался, опасаясь.
Мне до одури, до жути было страшно, но
Засевшая в голове, заклинившая думка о том, что Андрей нуждается в помощи, он ранен, либо избит, приводила меня в трепет. Я чувствовал, что должен позаботиться об этом немногословном, таинственном парне.
Понемногу добрался до того места, где Андрей столкнул меня в сторону и велел немедленно убираться. Неизвестно, что происходило дальше, но явных следов борьбы пока не наблюдалось. Быть может, её и не было.
Вышел на небольшую полянку и пошёл по отяжелевшей вдруг траве.
И на ней не оставалось следов.
Двигался осторожно, потому что дальше безобразными кляксами темнели кусты, за которыми свободно могла укрыться засада.
Я всё ещё не понимал, что происходит.
Всё ещё не осознавал, в чём участвую. И невдомек мне было, что пресловутая, набившая оскомину, Битва за души, именно здесь обрела своё физическое воплощение.
И я услышал запах крови. И от него у меня самого заледенела кровь в жилах. И впервые в голове мелькнула мысль, что слишком упрощенно воспринимаю обстановку.
И ничего не кончится добром.
А запах этот будоражил.
Мир резко покачнулся и тонко зазвенел сотней кузнечиков.
Отодвинув дрожащей рукой разлапистую ветку клёна, я увидел небольшой пятачок свободной земли, посредине которой кто-то лежал. Лежал на животе, раскинув в сторону руки, словно обнимая землю.
– Андрюша, – позвал я шёпотом.
Он не пошевелился, не отозвался.
Тогда, уже не таясь невидимых врагов, я суетливо подбежал и бухнулся на колени рядом с телом.
Немного отдышавшись и подождав, пока перестанет колотить, стал его переворачивать, чтобы видеть лицо.
Андрей и теперь казался погруженным в какие-то непонятные мне размышления: глаза прикрыты, губы сжаты. Чуть пониже груди, на уровне солнечного сплетения, виделся глубокий разрез, почему-то обугленный по краям, из которого все ещё – толчками – вытекала кровь.
Он был мёртв.
И я приподнял его голову, прижимая к себе, и проклял эту трижды проклятую планету за то, что хорошие люди здесь становятся мёртвыми навсегда, и нет такого средства, которое бы вернуло их к жизни.
Кажется, я твердил что-то, кажется, бил кулаком по земле, кажется, плакал. А потом застыл рядом, заворожено глядя на саму Смерть.
И надо мной, словно специально, засияла полная луна.
Тихонько заструила она свои невидимые лучи и было в этом спокойствии и умиротворении что-то кладбищенское: совсем отрешённое, абсолютно чужое.