Целитель
Шрифт:
Глава 2. Зрим и прелестен
«Самым страшным были эти вечера, тошные, одинокие, беспросветные. Мы думали, что это будет вечный бой, яростный и победоносный.
Мы считали, что всегда будем сохранять ясные представления о добре и зле, о враге и друге».
А. и Б. Стругацкие «Трудно быть богом»
1
Новая жизнь постепенно захватывала и даже начинала нравиться.
В редакции я был активен, суетлив, подвижен. Но, когда выходил из стен и погружался в незнакомый шумящий мир, меня
Город переставал казаться радостным и светлым, как будто с моим появлением здесь что-то изменилось, либо слишком быстро миновала эйфория новизны.
Город внушал опасение, он становился враждебным и подвластным недобру; он был насквозь материальным, то есть злым по самой сути, потому что в материи, созданной из ничего и остающейся ничем, напрочь отсутствует благо.
Город к чему-то готовился. И недаром, ой, недаром на некоторых пятиэтажках, невидимые ещё вчера, но проступившие сегодня, ясно бледнели зловещие слова «легион» и «проклятие». А по городу открыто разъезжала обычная транспортная «Газель», на которой, вверху лобового стекла, багрово алело слово «тьма».
Она была уже здесь. Она скрывалась в подъездах и дворах, в тёмных закоулках, где орудовали бледные наркоманы; она вываливалась наружу с приходом ночи.
Я это чувствовал. И оттого они были особенно мучительны – часы ночного одиночества и бездействия. Когда сон не наступает, а физическая усталость настолько велика, что поддавливает в поясницу и ноги; глаза поневоле смыкаются и ни писать, ни читать – невозможно.
Дом погружается в одинаковую серую тьму, и только сквозь полузадёрнутые шторы пробиваются яркие блики заезжающих во двор машин; да берёзка под самым окном, берёзка, которую посадил мой отец, тихо перекатывает налитые зеленью листья.
К полуночи оживал ресторан, расположенный бок о бок с нашим домом, таранил беспорядочными звуками музыки весь микрорайон.
Из пивного бара в цокольном этаже этого злополучного ресторана, вываливались покурить и оправиться осоловелые люди, их нетрезвые разговоры были тоже слышны далеко.
Шума извне хватало, но одиночество давило железной пятерней, сбросить которую недоставало сил и желания. Я всегда был одиноким волком, хотя и общества не чурался. Но лучше работается и мечтается только вдали от всех.
Такова моя судьба.
Я даже болел так, чтобы никто не заподозрил. Молча, не по-детски переносил температуру, кашель, головные боли. В худшем случае уходил к бабе Моте (маме отца), и отлеживался в одной из комнат её огромного дома. Бабушка приходила чёрной тенью, принося очередной отвар или настойку, молча уходила.
Всё дело в том, что я с раннего детства невзлюбил недуги и…хворых людей.
Толчком этому чувству послужила мама, которая всё время «болела». Не стану утверждать, что она притворялась – работа сельского учителя нервная и сложная. Но наш дом детства был самым тихим в посёлке: мы никогда не прибавляли громкость радио и телевизора выше
Мама «болела» всё моё детство.
Я устал бояться за её жизнь и здоровье, устал от вечной тишины в доме, устал оттого, что не могу пригласить к себе приятелей.
И я просто возненавидел и болезни, и вечно больных людей.
О том, какова мама стала в старости, говорить не буду. Скажу одно: вечно здоровая больная, изводящая всех разговорами о недугах и способах лечения. И ещё, как это ни прискорбно, но именно на примере своей матери я отчетливо понял, как безобразна, навязчива и безжалостна старость.
Я дал себе слово, что у меня дом будет совсем иным.
Я дал слово: никогда не болеть. А если и случится, то болеть так, чтобы никого этим не обременять.
_________________________
Одиночество… Мы с ним – старые приятели.
Что же теперь мешало мне встряхнуться и вспомнить, что совсем недалеко живет Вадим, у которого полна квартира гостей, там весело и мне будут рады в любое время; что Юра Новосёлов всегда откроет двери и одарит душевной беседой; что хлебосольный дом сестры – это и мой дом.
Но за всем этим бурлением, весельем и многолюдством скрывалось то, о чем все они мои родные и близкие не подозревали. А мне открылось. Я ведал, как непрочен и хрупок мир, и его благополучие – только кажущееся. Стоит чаше весов качнуться в любую сторону и всё станет прахом.
Я уже думал, что действовать необходимо во имя сохранения мира целым и невредимым, что бездействие – преступно.
Я распалялся от собственных мыслей, но охлаждал мою пылкость один-единственный вопрос: как действовать?..
2
В городе были люди наделенные Знанием, облеченные полномочиями, имеющие полный доступ к материальным и физическим ресурсам. Меня кто-то контролировал, считал шаги, повторял слова. И это придавало сил держаться достойно и не сотворить какую-нибудь глупость.
Держаться достойно приходилось всегда, везде и во всём. Это порядком усложняло жизнь, но в то же время делало её более занимательной.
И думалось: совсем ведь немного надо, чтобы оставаться настоящим человеком, соблюдай два условия: говори и думай, что тебя слышит весь мир; делай и думай, что тебя видит весь мир.
Наконец, меня оберегали. Вспомнилось, спустя пару месяцев после приезда, уже набранный различных впечатлений, поражённый количеством незнакомых людей, среди которых легко затеряться, я слегка расслабился, и впервые мне показалось: всё, эксперименты закончились.
Но мне быстренько дали понять, что я ошибаюсь, что Судьба уже установила на мне свой знак и я – в числе меченых.
Значит, о спокойной, обычной человеческой жизни следует позабыть, и чем быстрей, тем лучше. Нет её теперь для меня, и уже никогда не будет.