Целитель

Пройдаков Алексей Павлович

2

Ко мне подошла красивая, стройная женщина неопределенных лет и положила прохладную ладонь на лоб.

– И температура нормальная, – удовлетворенно сказала она.

– Тина? – спросил я неуверенно. – Ригель?..

– Именно, – ответила она. – И Тина, и Ригель.

– А где Новосёлов?

– Там же, где ему пока и положено быть, в Казахстане.

– Вы сказали, в Казахстане? А где я, в таком случае?

– Ты сейчас, милый друг, в Украине.

– Господи! В Украине?!

Земля, о которой говорил папа;

которой восхищался и любил до самой смерти!

– А где именно? – полюбопытствовал я, задерживая дыхание и, уже почти зная ответ.

– Это недалеко от Черкасс, мое небольшое имение в Звенигородском районе.

Я пристыл к своему ложе, не в силах пошевелиться.

Тина поглядела в мою сторону с мнимым равнодушием, но я выражение её взгляда почувствовал не телом – душой.

– Это была чистая случайность, – подтвердила она, – можешь поверить, мне всегда здесь нравилось. Это уже потом, когда ты впервые попал в наше поле зрения, выяснилось, что твоя линия по отцу берёт начало на Черкасской земле.

«Я вернулся? Я действительно вернулся!»

– Об этом потом, – сказал я тихо, но сдержать слёз не смог. – Но должен сказать, что вы поразили меня.

– Я знаю, – ответила она. – Возвращение к своим истокам – это то, к чему стремится каждый, но не каждому удаётся.

– Что правда, то правда! И как давно я здесь?

– Почти три недели… Девятнадцать дней.

– И всё это время?..

– Да, ты провел его где-то не совсем здесь. Но пусть тебя это не волнует.

– Ничего себе! А как же…

– Твои родные уведомлены, что срочно пришлось выехать в служебную командировку. Все необходимые бумаги имеются, так что не волнуйся, тем более, что тебе сейчас волнение строго запрещено. Спокойствие, нормальное питание и полное одиночество – вот сейчас основные составляющие твоего выздоровления.

Заметив мой недоверчивый взгляд, она поспешила успокоить.

– Одиночества ровно столько, сколько необходимо. Я понимаю, тебе сейчас не терпится узнать некоторые подробности, но всё потом. Сейчас поднимайся, иди в душ. Завтрак и прогулка на свежем воздухе. Я не смогу тебя сопровождать, потому что срочные дела требуют меня к себе. Разрешаю задать всего один вопрос.

– Тина, вы учились на два курса старше меня, вместе с Александром Рыхлюком. Что с ним сталось? Где он теперь?

Она вздрогнула, будто уколотая в самое сердце.

– Он погиб, – ответила тихо. – Погиб именно в тот год и почти в том же месте, где тебе удалось выжить. Он погиб, в общепринятом смысле этого слова.

Саша! Высокий, красивый, с атлетической фигурой и чистейшими голубыми глазами. Настоящий славянин, умница и поэт.

– Он…

Тогда я не обратил внимание на этот «общепринятый смысл» и хотел спросить, как погиб и имел ли отношение к движению Света. Но Тина предугадала мой вопрос, а может быть умела читать мысли. Она просто ответила одним движением губ:

– Да…

Но легче мне почему-то не стало.

Впоследствии, прогуливаясь

по солнечной местности Центральной Украины, любуюсь на шикарную буйную природу, вдыхая её чудесные запахи, я часто вспоминал первые наши сказанные слова, и всё более убеждался, что чувствую себя, как солдат после ранения, на лечении в госпитале. Но война где-то идет. И на неё придется возвращаться. И велика, ох, велика ещё вероятность погибнуть.

Об этом косвенно свидетельствовало несколько фраз, в задумчивости сказанных Тиной. …

«… война – это грязь, и обычно нападение планируют только полные отморозки, а вторжение осуществляют подонки. И они будут развивать свой успех до тех пор, пока перед ними не встанут точно такие же, отличающиеся лишь формой… Война – удел подонков. И весь огромный вопрос состоит исключительно в том, чего они хотят: взять чужое, или не отдать своё».

Но мне не хотелось портить впечатлений от одиночества, от непосредственного общения с природой, поэтому чаще всего такие слова я старался пропускать своим ходом, не зацикливаясь на них. Никак они не гармонировали со всем, что меня теперь окружало.

Картины, на которых располагались пышные белые липы, большие красивые дубы, – всё было пропитано целебным воздухом, громоздились в голове, теснясь и толкаясь.

И всё чаще возникало желание переносить их на бумагу, освобождая место для новых. Прекрасное ремесло: запечатлевать мелькающие мгновения, писать, придумывать ситуации, искать новые сравнения, словообороты. А главное, из всего вороха необъятного выловить хорошую мысль. Ведь, как правило, с хорошей мысли человека сбивает всё и всегда, словно не желая, чтобы мысль эта (впрочем, вовремя не занесённая на бумагу) была донесена до большинства…

Если бы Создатель подарил мне две жизни, или эту – одну – сделал более продолжительной, я бы больше времени искал, изобретал словесные конструкции, записывал…

Как-то обнаружил на столе гелевую ручку и чистые листы бумаги. Меня это обрадовало, как встреча с добрыми старыми знакомыми. В этот момент я физически ощутил шорох написания страниц… И подумал: хорошо, что не компьютер!

Нет, современную технику я уважал за её простоту и надежность, а главное – возможность маневра в виде исправлений. Но первоначально мне необходимо писать на бумаге. Сердце, голова, рука, кровь – и всё это сливается на листок, посредством которого и осуществляется связь с живой природой.

Компьютер хорош, но он мёртв, он для констатации фактов.

Стихи, проза… О возможности творить иногда уже забывается. А как я в детстве любил стихи! Я зачитывался Пушкиным, Лермонтовым, Буниным, Есениным… Но самому писать захотелось только после прочтения сборника стихов Николая Рубцова «Зелёные цветы». Я восхищался красотой и доступностью строк. И подумал, что сумею так, ведь нас волнует одно и то же.

Прекрасна судьба художника своим примером открывать пути для творчества других.