Цербер
Шрифт:
— А ты подбираешь?
— Почему нет? Да и ей уж лет десять как не пользуются.
— Меня решено держать здесь? — решительно спросила Елена Евгеньевна.
— Что значит, держать? Ты мартышка разве?
— Андрей, я не об этом спросила. Если надо работать, я готова. Нет — изволь отправить меня домой.
— Если надо — ты готова, говоришь… — Андрей Львович пробарабанил пальцами по краю стола. — Лена, давай прекратим хитрить друг перед другом. Вокруг тебя развернулась активность… подозрительных лиц. То, что у тебя произошло с Михаилом, называется просто:
— Андрей, прекрати. — Краска поднималась у нее от груди к щекам, и она чувствовала это. — Прекрати, или я дам тебе пощечину.
— Что пощечину, мне самому себе физиономию набить хочется. Я позволил себе увлечься чисто научным интересом, а есть еще и прагматический, утилитарный, и им руководствуются те, кто может очень хотеть заполучить твой «Антарес». — Уже мой?
— Хорошо, наш, оговорился, извини.
— Ты им подчинен?
— Я никому не подчинен. Просто есть люди, с мнением которых я вынужден считаться. Они дают мне возможность работать и жить, остальное я делаю сам.
— Твои слова о какой-то вербовке нелепы. Ты совсем перестал верить в простые человеческие чувства?
— В простые — перестал. А с Михаилом Александровичем я готов встретиться. Теперь даже более, чем раньше.
— С каким Михаилом Александровичем?
— Твоим… ты не знаешь? Хорошо же вы познакомились.
«Миша, — подумала она, — и все. И мне хватило. Или я действительно дурочка? Мне и теперь ничего не надо, просто чтобы быть вместе, чтобы была воля и синяя страна. Неужели я хочу слишком много?»
— Ты хочешь, чтобы я передала ему? Ты меня отпускаешь? Да, Андрей?
— Не сейчас, — сказал он. — Передадут без тебя. Да и ты не под арестом. Поживешь немножко тут, там дача, наверху. Эту штуку, — постучал по стенке, — перевезли сюда, когда все строилось, а надобность в ней уже отпала. Все равно нам надо работать по программе, так что ж…
— А ты смелый, Андрюша. — Елена Евгеньевна провела по столу, за которым прозвучало столько высоких разговоров и перебывало столько бумаг с записанными судьбами стран и людей, как их понимали те, кто говорил и подписывал, и что на самом деле не имеет никакого отношения к истинному положению вещей. — Не боишься, что я выйду отсюда по собственному желанию, не просясь?
— Попробуй, — просто сказал он. — В данный момент рискую один я. Михаила твоего я пока только охранял. Теперь ищу.
— А когда найдешь?
— Предложу взаимовыгодную сделку.
— Ты негодяй, Андрей. Я не держу на тебя зла, но теперь уйди. Я должна подумать. Уйди и не смей запирать меня, а то никакая «стальная комната» всем вам не поможет, ты и сам это понимаешь.
Он вышел, не произнеся больше ни слова, а она не посмотрела в его сторону. Потянула дверь на себя
Вновь присела за стол, положила на него руки ладонями вниз. Закрыла глаза. Капля пота скатилась по ложбинке меж бровей. Прошла минута. Другая. или вечность
Елена Евгеньевна широко открыла глаза, и теперь в них были растерянность и испуг. Вытащила сигарету, но не смогла закурить.
Андрей оказался прав. «Стальная комната» работала.
Глава 26
«Подъем!» — И эхо от стен, и звон в ушах. Он подскочил, боднул стену, прикусил язык. Фу! Черт. Суки.
— Мурзик! Где ты, кыся? Но он не дома. И Мурзик тоже неизвестно где. Желтые бревенчатые стены освещаются заходящим солнцем, на свежем дереве золотая россыпь капелек смолы.
Дачный поселок начали возводить разом и разом же затормозили на половине. Окружили надежными сторожами, оберегающими хозяйское добро и не допускающими одичавших личностей.
Их — допустили. Устроили в самом готовом доме, с крышей, но без пола. Главный сторож принял Пашу Геракла как дорогого гостя:
«— С курением поосторожнее только.
— Для нас это не проблема.
На столе в огромной кастрюле Павел что-то энергично делал руками, Гоша и Зиновий сидели по сторонам и каждый занимался своим делом: Гоша — стаканом, а Зиновий Самуэлевич просто присутствовал.
— Это был баран, — пояснил Павел. — В нормальных условиях шашлык готовится за два часа. Подай-ка мне хмели-сунели, Зиновий.
— У меня! — Гоша поднял пакетик высоко над головой.
— А ты, клептоман, молчи. Ворюга. Знал бы ты. Братка, как мы в местном храме потребления отоваривались. В машине чуть рессоры не лопнули. Я тетку беседой занимаю, а этот ходит, моргает, полки очищает. Хорошо, ящиками не хватал.
— А чего? — сказал Гоша. — Зато надолго хватит… то есть я хочу сказать… — Теперь, — перебил Павел, — нарежь-ка ты мне, Зиновий, еще пару лимончиков.
По тому, как осекся Гоша и Зиновий Самуэлевич глянул на него коротко, Михаил понял, что основная беседа с ними проведена, и положение свое они понимают. Даже если не верят, то имеют направление мыслей.
— Где барана взяли?
— А это дикий, — не моргнув, сказал Павел. — В лесу приблудился. Гошка с ним полдороги в обнимку ехал.
— Бать, проводи.
На крыльце он оглядел срубы и непокрытые стропила поселка. Радом дымил полупрогоревший мангал, выставленный на расчищенное от опилок место.
— Не всполошатся хозяева, что огонь развели? — спросил он, на что Павел указал еще на два поднимающихся дымных столба.
— Баран дикий-дикий, а большой, я поделился. Гошиной добычей тоже. За постой надо платить.
— Кто ты здесь, что тебя так принимают?
— Я здесь — неприятное воспоминание. Старые долги. Учти, Братка, через пару дней меня обязательно сдадут. Это сейчас они пока еще не расчухали, зачем мы и откуда, а стукнут непременно. Не ментам — так гопникам каким. Так что соображай.