Чапаята
Шрифт:
— Мы же не хлеб. Мы же крошки…
— Крошка — тоже хлеб. А хлеб, было б вам известно, всему голова. Даже крошка хлеба не свалится с неба. — И, обернувшись к Сеньке, хмуро добавил: — Видел бы ты, как в голодный год каждую крошку… — Не договорил, вынул трубку из кармана, но курить не стал. Осуждающе взглянул на своих притихших адъютантов и, вздохнув, сказал: — Так было… Клянусь хлебом!
Рассказ чапаевца Анисима Климова
Представлю, как люди в голодный год жили, — и сердце колет… Вовек не забуду… Мы тогда
Путь наш вблизи города Балаково проходил. Вспомнили, что там чапаевская семья живет, и свернули к ним в гости. Родителей Василия Ивановича — Ивана Степановича и Екатерину Семеновну — застали в тяжелом расстройстве. Они возле кровати печальные сидели. А в кровати дети больные — Саша, Аркаша и Клава.
«Что с ними?» — спросил я Ивана Степановича.
А он вместо ответа показал мне в горсти мякину, с опилками перемешанную. Оказалось, что мука в доме еще зимой кончилась и приходится из этой несъедобной смеси лепешки печь.
«Нам-то, взрослым, еще ничего, — сказал Иван Степанович. — А детский желудок опилок не переваривает. Им хотя бы крошечку хлебную…»
Мы удивились: как же так — дети героя, прославленного полководца, который за новую жизнь в бою погиб, без куска хлеба сидят, опилками питаются?! Не дело это!
«Сходили бы, — говорим, — в Совет, сказали бы, кто вы такие есть, вам бы непременно муки дали. Семьям погибших полагается…»
Иван Степанович на это ответил так:
«Не один наш Василий голову за Советскую власть сложил, много семей без кормильцев осталось. И каждой семье хлеб полагается. Да где его взять, хлеб-то, в голодный год? В Совете — ни крошки. У всех беда, и у нас беда. Не отделяем себя от всех прочих…»
Уходя, вынули мы из заплечных мешков солдатские сухарики, какие были, и на тарелку положили. Все до единого! Старик Чапаев отказываться стал. Мы настояли. И он сказал:
«Себе бы не взял. А дети… Мы с Семеновной на своем веку пожили. А у них вся жизнь впереди. Хорошо, если сухарики ваши внучат на ноги поставят».
Тут он взял осторожненько один сухарик и на ладони взвесил.
«Хлеб-то легонький, — сказал, — а великую весомость имеет. Жизнь человеческая на нем держится…»
Позже стало мне известно — родители Василия Ивановича в голодный год умерли. Но внучат своих уберегли. Выжили они. Сухарики наши, думается, тут свою роль сыграли. Истинную правду чапаевский родитель сказал тогда: на хлебе человеческая жизнь держится.
Дедушкина трубка не дымилась, а он все сосал и сосал ее, забыв обо всем. Вася с Сенькой сидели с опущенными головами и не знали, как поступить им теперь с хлебными человечками. Оба чувствовали себя виноватыми.
— Нет нам прощения за это! — взволнованно
А Вася выдернул спичечные руки у своего человечка и, разжевывая его, пролепетал смущенно:
— Честное-расчестное — не будем больше. Ни одной крошки!
— Нет позора хуже, — сказал дедушка, — чем потерять собранный хлеб: либо колос в поле, либо крошку за столом. Человек своим трудом дает хлебу жизнь, и хлеб каждому из нас прибавляет сил. Поэтому и считают люди, что есть на земле две самые священные клятвы. Одна — «Клянусь матерью!», другая — «Клянусь хлебом!». Кто забывает священную клятву, тот низкий человек и не достоин уважения. — Дедушка указал взглядом на хлебное поле и добавил с нежностью: — Видите, какой низкий поклон нам хлеб отдает. За работу благодарит. И надеется, что ни единому зернышку в колосе не дадим погибнуть. Не так ли?
— Так точно, дедушка Анисим! — ответил Сенька. — Клянусь хлебом!
И Вася тоже сказал:
— Клянусь хлебом!
ЗАРНИЦА-ОЗОРНИЦА
После дневной духоты вечером пришла прохлада. Мальчишки выпрягли взмыленных коней из тачанок, поскакали через степь в сторону речки Веселки.
Вася сидел впереди Сеньки и, припав грудью к конской шее, крепко держался за рыжую гриву. Они оба всю дорогу били пятками по лошадиным бокам и потому прискакали к водопою раньше других.
Поить Буланого Сенька доверил Васе, сам же потом стал купать коня. Такого малыша, как Васька, да к тому же не умеющего плавать, пускать на середину реки было опасно.
Обиженный Вася отошел подальше от водопоя. Разделся, положил белье возле дедушки Анисима, сидевшего на бугорке, полез в воду.
Вода была как парное молоко, ласковая и теплая. Вася набултыхался всласть. Но и этого показалось мало. Он зажал пальцами нос и уши и стал нырять. Окунулся раз, другой, третий. Мог бы окунуться и еще. Помешал сердитый дедушкин голос:
— Васятка, марш обратно! Накупался поди до чертенят в глазах.
Вася послушно вылез из воды. Вытер лицо рубахой и уселся рядом с дедушкой на не остывший еще песок.
С бугра они наблюдали, как мальчишки моют лошадиные спины, слушали задорное кваканье лягушек на противоположном берегу, следили за полетом стаи уток над речкой.
Небо наливалось густой синевой. Темные тучи закрывали горизонт. Время от времени там что-то сверкало. На какое-то мгновение Вася увидел в этом отблеске одинокий комбайн на дальнем краю поля. Там отец докашивал последнюю делянку ржи. Остальные комбайны — Васе сказал об этом дедушка — отправились помогать соседней бригаде, чтобы и там к завтрашнему дню уборка была закончена.
Мигающий блеск вдали радовал и пугал Васю. Радовал потому, что в этом сверкании все преображалось, становилось удивительно красочным и ярким. Словно великан-волшебник чиркал там, за горизонтом, огромной спичкой. А пугало то, что Вася никак не мог понять, откуда, каким образом рождаются вспышки и что означают они.
— Может, там пожар? — тревожился Вася.
— Скажешь тоже! — отвечал дедушка. — Это молнии сверкают. Обычное небесное явление. Зарницей-зарянкой зовется.
— Молний без грома не бывает. Сверкнет, а потом как трахнет!