Чародей

Гончаренко Валентина

Привычным жестом взялась за ухо, чтобы повторить обычный маневр, но он прижал мою руку к своей щеке:

— И неправда! И не мешаю вовсе… И совсем не надоел… Наоборот! "Я верю: я любим! Для сердца нужно верить. Нет, милая моя не может лицемерить; все непритворно в ней: желаний томный жар, стыдливость робкая, харит бесценный дар, нарядов и речей приятная небрежность, и ласковых имен младенческая нежность…"

Сказал это с мягкой любовной укоризной за мое притворство в очевидных вещах. Ну, что с ним делать! Дернуть больно за чупрыну, чтоб не мучил, не терзал душу своей недосягаемостью, или упасть к нему на грудь в благодарность за такую поэтичность в выражении своих чувств. Второе он уловил мгновенно, сел, поднял меня к себе на колени и приложился губами к моим предательски повлажневшим глазам. Меня поражала способность Юрия находить в нужный момент необходимые слова, сказанные кем-то из великих лет сто — сто пятьдесят тому назад, но так полно выражающие его чувства и мысли, как он сам выразить не смог бы. И в этот раз пушкинские стихи перестали быть чьими-то стихами, они превратились в поэтический укор самого Юрия неразумности моего отказа от игр и забав, свойственных молодости. Чтобы быстрее справляться с шитьем, я стала задерживаться в учительской, делая там и ручную работу. Он приходил с прутиком и шутливо прогонял меня на отдых. Платье подшила мама.

Мое зимнее пальто сильно износилось, купить новое в это лето не хватит духу, обойдусь стеганкой,

так в войну мы называли ватные куртки, простроченные на машинке. Верх рабочих ватников шился из сатина или другого плотного материала, ватники на выход шились из шерсти. Мы с мамой рассчитали, что пальто купим в декабре — январе, в сезон на базаре будет больший выбор. А пока обойдусь стеганкой. Распороли, постирали, подкрасили и отгладили старые школьные шерстяные платья сестер. На подкладку купили сатину. Вдвоем колдовали, как составить эти куски, чтобы не было заметно, что новая вещь сделана из старья. Выкроили, сшили пока по отдельности полочки, спинку и рукава, настелили ваты, сметали верх с подкладом и прострочили боковые швы. Теперь нужно фигурно выстрочить эту заготовку. Кокетку создали из простроченных ромбиков Из таких же ромбиков начертили кайму по низу полочек и спинки. Чтобы шов был ровным, деталь нужно поддерживать двумя руками, но машинка у мамы ручная, свободна только одна рука, есть опасность, что строчка завиляет. Помогала мама, но у нее много дел по дому, ее заменил Юрий. Он сделал меня своей подсобной работницей, которой разрешалось только крутить ручку машинки… Шов получился идеально ровным. Мы строчили желтыми нитками по коричневому полю, малейшая вилюшка сразу стала бы заметна и испортила бы работу. Юрий этого не допустил. Воротник, пояс и манжеты получили прокладку из мешковины, поэтому хорошо сохраняли фор. Все детали соединяла я сама. Стеганка готова, но нет подходящих пуговиц. Нашла выход из затруднения: трехкопеечную монетку с картонным кружком обтянула коричневым шерстяным лоскутком, петли сделала из рулика. От наружных карманов отказалась, чтобы не портить идеальную прострочку бортиков. Вместо них пришила руками внутренние карманы. Куртка, на наш взгляд, получилась удачной и очень мне к лицу. Мы думали, что я пощеголяю в ней только до покупки пальто в декабре, а получилось, что она спасала меня аж три зимы. Куртка требовала соответствующих дополнений. Почти новый коричневый сарафан не нуждался в замене, ботинки на низком каблуке с меховой полоской по верху халявок тоже еще годились, свитер из верблюжьей шерсти я носила только одну зиму, тоже вполне был пригоден… Две пары хлопчатобумажных чулок в резинку мама купила на рынке. Тогда о колготках и слыхом не слыхали. Осталась шапка. Белая беретка у меня уже была, но не помешала бы шапка из меха. Чтобы создался ансамбль с меховой опушкой на ботинках, нужно было найти коричневый искусственный каракуль. Он нашелся. В маминых заначках сохранился рукав от детской шубки. Из него я слепила меховой околыш для кубанки, а верх сделала из большого лоскута, оставшегося после шитья сарафана. Сейчас такой наряд назвали бы нищенским, а тогда он смотрелся весьма прилично. Все учительницы, кроме Тамары Максимовны, одеваются почти так же. За Тамарой не угнаться, ее родители очень баловали единственную дочку, благодаря большому хозяйству имели возможность наряжать в шерсть и шелка.

У Юрия с зимней одеждой полный порядок. Шинель, сапоги, шапку-ушанку, привезенные с фронта, он не хотел менять на цивильное пальто и кроличью шапку. Я заказала маме пряжу ему на свитер. К новому году успеем его связать. В сентябре — октябре купим костюм. У маминой приятельницы сыновья, фронтовые мародеры, имеют несколько красивых костюмов большого размера для продажи, соберем денег и купим, уже договорились. Мужчины тогда курток и кофт не носили. Китель или пиджак.

Как-то Юрий на целый день ушел к матери. Пользуясь свободой, я спешила быстрее закончить вышивку для украшения ночной рубашки. Веночек из розочек вокруг ворота и на широких рукавчиках. Люблю вышивать художественной гладью, но всерьез заняться этим рукоделием нет времени, сижу с иголкой урывками. В тот день с утра работала увлеченно, даже радовалась, что нет Юрия. К обеду его стало не хватать, и я со страхом поняла, как он постоянно мне нужен, заполнив собой каждую мою минуту. Без него жизнь — не в жизнь. Ни о чем другом не думаю, только о нем. И нет у меня стихов, чтобы, как он это делает, передать свои мысли поэтическими строчками. Очень помогла бы песня. Как красиво попрощалась Тамара! Мама знает много любовных песен, сестры их пели: "Сухой бы я корочкой питалась, холодную б воду я пила, тобой бы, мой милый, наслаждалась, одним тобой бы я жила…" Песня есть песня, ее не отделишь от мелодии, не превратишь в стих. Она требует голоса и слуха, чем природа меня обделила. Нужны стихи женского признания в любви. Неужели их вообще нет? Должны быть. Кончается второе тысячелетие, неужели не нашлось ни одной женщины, которая сумела выразить свои чувства и мысли так, как это сделали Пушкин и Есенин? Из великих поэтес не знаю ни одной, из современных слышала об Ахматовой в связи с постановлением, но стихов ее не читала. Страницы со стихами в толстых журналах пропускаю, на них нет времени. По радио, случается, читает свои стихи Ольга Бергольц, не слушаю, отталкивает манера читать с завыванием. И стихи плакатные. Юрий так тонко чувствует поэзию, так удачно находит стихотворные строчки, нужные именно в этот момент, передающие полно именно то, что он сам хотел бы сказать в эту минуту. И обжигает мою душу таким таинственным откровением, что становится в моих глазах магом и чародеем. Мне бы хотя бы чуть- чуть приблизиться к нему в этом чародействе. В школьной библиотечке нет сборников поэтесс. Идти в районную уже поздно. Посмотрела, нет ли нужных мне стихов в толстых журналах, которые я выписываю для себя и для школы. Нет, не встретилось ни одного. И тут мне в голову пришла дерзкая мысль перекроить мужские стихи великих поэтов на женский лад. Есенина в нашей библиотеке нет, а Пушкин есть. Я довольно быстро перелопатила на свою потребу три небольших стиха великого поэта.

Уже стемнело, а Юрия все нет. Приготовила постель на лежбище, прошла в учительскую к машинке… Вернулась в комнатку… Не работается, не спится. Но все-таки заставила себя лечь, даже задремала. Юрий неслышно разделся, неслышно сходил в душ, который смастерил в сарае и, прохладный, вытянулся рядом. Я радостно обняла его и хотела встать, чтобы накормить ужином. Он сказал, что поужинал у матери, и с видимым удовольствием уложил голову ко мне на колени.

— Скучала без меня? Я тоже. Там накопилась гора работы… Денька на два — три… Я поднажал и сделал за день, до ночи вкалывал… Мать и сестры не пустили без ужина… Да, они вечером пришли… и в атаку… Еле отбился… Сказал, чтоб попридержали языки… Еле дотерпел… Думал, умру, так хотел тебя видеть…

Я наклонилась над ним: "Я верю: я любима; для сердца нужно верить. Ты, милый мой, не можешь лицемерить. Все нравится в тебе: желаний буйный жар, и ласки смелые, и слов бесценный дар, день в плавках и босой, и утренняя резвость, и мужественных губ убийственная нежность…"

Он не смог скрыть растерянности и недоумения, но, целуя, похвалил:

— Прекрасно! Чудесно! Превосходно! Я бы не решился соперничать с Пушкиным…

Мое "творчество" не вызвало у него восторга, и у меня пропала охота удивлять его другими, заготовленными сегодня опусами… Стыдно стало за себя…. Для него Пушкин — святыня, переделывать его — святотатство, кощунство, смертный

грех, и я их совершила, не ведая глубины своего падения…

В эти же дни мы пережили первую и единственную ссору. Юрий сказал, что в августе нужно сделать новый забор вокруг школьного двора. Колхозу не до нас. Дувал не годится. Кирпичей не достать. — Придется самим наделать. За август наделаем и высушим. В сентябре с ребятами сложим стенки решеткой с зазорами в треть кирпича. Решетка мне не понравилась. Кирпичи саманные, без штукатурки некрасивы, а как оштукатуришь решетку? Забор нужно делать сплошной стенкой. Ее и оштукатурить можно и побелить. Совсем другой вид.

— Как в тюрьме, — съязвил Юрий.

— Решетки тоже в тюрьме. Ты к ним больше привык, что ли?

— К чему я привык? — взревел Юрий. — Дура безмозглая! Думай, что говоришь! Дрянь!

Я взвилась от возмущения и умчалась, не глядя на ночь, к маме. Вообще — то я человек не капризный, обидеть меня трудно. Не устраиваю скандалов, могу упрекнуть, больше переношу в себе, но в этот раз я ночью бросила его одного и улеглась на своей кровати в директорской квартире. Мама уже спала, она ложится рано. Я на цыпочках прошла в комнату, залезла под простыню и, сдерживая всхлипы, уткнулась лицом в подушку. Через время как-то забылась, прикорнула… Какая- то тревога подняла меня. Боже, что я натворила! Он хочет забыть, вычеркнуть из жизни свой плен, концентрационный лагерь и весь ужас, связанный с этим, а я грубо, дубиной саданула в незаживающую рану и убежала, видите ли, оскорбленная. Взметнулась снова и бегом к нему. По звездам, по прохладе определила, что скоро рассвет. Юрий не спал, окно нашей комнатки светилось. Натянутая марля трепыхалась от сквозняка. Значит, дверь в коридор тоже распахнута. Прошла осторожно в комнатку.

Юрий сидел на постели. Рядом на полу стояла пепельница, полная окурков. Дыму — не продохнуть, сквозняк не помогает. Увидев меня, он шутовски бухнулся на колени, опрокинул пепельницу себе на голову и, косолапя руками, пополз ко мне, стряхивая с волос разлетавшиеся окурки. Дополз — и я взмыла вверх. Близко- близко его глаза, в них клокотала бешеная боль. Меня захлестнула волна глубинной материнской жалости: немедленно загладить свою вину, избавить его от мук, защитить от них, изгнать прочь недопонимание и грубость, вернуть доверие и нежность, нечаянно потерянные нами при ссоре. Я подняла руки, чтобы обнять его за шею, он дернулся, не позволяя, и почти сбросил меня на постель. Сам свалился рядом и лег ко мне спиной. Тронула его за плечо. Напрягся выжидательно- тревожно, будто рядом зашипела змея. Ласково погладила голое плечо. Дескать, не бойся, слез не будут, упреков тоже, забудем все недоразумения. Он не шевельнулся. Мягко нажала и положила его на спин. Нежно поглаживая и похлопывая, я обласкала все его большое мускулистое тело, а шрамы и рубцы от ран обцеловала, прикладываясь к ним как к святыне. И шептала, шептала, самозабвенно и горячо, обволакивая его красивейшей и нежнейшей любовной чепухой. Искренние слова приходили сами собой, я не мешала их теплому потоку, охваченная жгучим желанием смягчить ожесточившееся сердце чародея, унести прочь озлобленность и обиду, дать умиротворение и покой, вернуть взаимопонимание и любовь. Он обмяк, расслабился, как- то расплылся, будто внутренние застежки и завязки постепенно одна за другой расстегнулись и развязались. Под гипнозом убаюкивающего шепота он таял и млел, отдавшись моим рукам, и незаметно для обоих заснул Успокоенная, и я заснула, прижавшись к его боку. Пробудилась и в этот раз поздно от крикливой суматохи, доносившейся со двора.

Юрий уже давно на ногах. Обеспечил нас водой на целый день, повозился на огороде, заодно и попасся там, починил загородку в углу школьного сарая, где стояла корова, сделал ей новую кормушку и обратил внимание на антресоли над стойлом, набитые разным хламом из ящиков, каких- то палок и связок конторских книг, присыпанных угольной пылью. Он потянул за одну из палок. Это оказалась ножка сломанного стула. Вдруг на него налетел с бесовским воплем какой- то ком, больно царапнув по руке. Юрий упал с подставки, а на него свалился стул и еще какая-то рухлядь. Встал, отряхнулся и только тут разобрался, в чем дело. Это бросилась на защиту своего гнезда вспугнутая им запоздалая, по мнению мамы, наседка, контрабандно усевшаяся на собственных яйцах, которые отложила, не спросив разрешения у хозяйки. Мама не нашла ее гнезда, но искупала в ведре с водой, когда услышала ее неурочное квохтанье, чтобы глупая хохлатка одумалась. Жалкая мокрая курица, толком не обсохнув, тут же скрылась куда — то. Маме было невдомек, что под экзекуцию попала умная наседка, твердо решившая выходить своих детей. Хитрая пеструшка больше не покидала своего гнезда, если слышала во дворе голос жестокой хозяйки. Цыплятки благополучно вылупились как раз в тот день, когда Юрий полез на антресоли. Курица, квохча, бегала по коровьей загородке, а Юрий пошел под душ. Вытираясь полотенцем, обнаружил, что курица куда- то исчезла. С предосторожностями заглянул на антресоли еще раз и увидел пеструшку, из — под перьев которой выглядывали цыплячьи головки. Ему нужно было дождаться вечера и спокойно снять слепую ослушницу вместе с потомством, но он потянул к себе коробку, с гнездом и вызвал новый бросок разъяренной мамаши, грудью вставшей на защиту своего семейства. Гнездо он снял, вынес во двор, и цыплятки увидели свет Божий. Когда я вышла на улицу, виновница переполоха, сердито распушив перья и угрожающе квохча, церемонно вышагивала вокруг своего выводка и яростными бросками отбивала всякие попытки притронуться к дорогим ей детишкам. Курицу Юрий назвал Кумой, а цыпляток — своими крестниками. В столярке под верстаком устроил их на ночь, чтобы разбойные коты не потаскали беспомощных цыпляток. Днем Кума свободно разгуливала по школьному двору, а перед вечером пряталась с выводком в столярке. В то утро, рассказывая мне о происшествии, мама и Юрий впервые заговорили, как "свои", без всегдашнего отчуждения и неприязни.

Делая утренний контрольный обход огорода, Юрий, с предвкушением радостного сюрприза, сорвал первую дыньку — хандаляк. Круглая, зеленовато — серая дынька с широкими полосами охряного цвета не идет ни в какое сравнение с поздними медово сладкими сортами. Ее прелесть в раннем созревании. Мякоть оранжевая, зернистая, чуть суховатая, но очень ароматная. Разделив дыньку на три части, одну он сам отнес маме. Оставшуюся часть ловко порезал на тонкие скибочки. Взяв такой ломтик, он сначала проводил губами по его гребню, снимая верхнюю сладость, а потом не столько откусывает, сколько всасывает благоухающую дынную мякоть. Эти минуты для него как именины сердца, так много удовольствия они ему доставляют. Умеет он радоваться пустякам, на первый взгляд, но эта радость захватывает и окружающих, и жизнь становится намного веселей и приятней. Огородная снедь — его любимое лакомство. Утром, толком не проснувшись, он бежит на грядки, чтобы проверить, как чувствует себя овощной народ, и непременно прихватит с собой по пучку укропа, петрушки, морковки, перьев лука и листьев мяты, в карманы набьет стручками гороха. Прихватит еще пяток огурчиков и помидоров, сорвет арбузик или дыньку. Кошелку с добычей оставляет на столе в коридоре, выбрав из нее то, чем ему хочется немедленно полакомиться. Миску с деликатесами ставит возле себя на рабочем столе, а горох высыпает кучкой тоже под рукой. Пока мы готовим завтрак, он уже хорошо причастится огородным прибытком, но аппетита при этом не теряет, с завидным наслаждением уничтожая все, что ему ни подашь. Приятно его кормить. Сиесту он проводит лежа, читая какой- нибудь журнал, но миска с овощной радостью и тут под рукой. Читает и чем- нибудь хрумтит. Фруктовые прелести его привлекали намного меньше, но и от них он не отказывался, если удавалось обогатиться в колхозном саду.