Чародей
Шрифт:
Мама за два дня должна продать корову и начать ликвидацию огорода. Мы все перестирали, осталось погладить и уложить. Я этим и занималась в коридоре, все лето служившем нам столовой. На стуле стоял с откинутой крышкой чисто протертый и хорошо просушенный чемодан. В него я укладывала проглаженные вещи, выбирая самые необходимые, без которых никак не обойтись в первые дни на новом месте. Не плакала. Свалившаяся на нас беда придавила все чувства, я отупела, заморозилась и одеревенела. Слышу, компания вывалилась из учительской и через двор направляется сюда. Не хотелось бы никаких прощаний и душещипательных разговоров, но, видно, не удастся их избежать.
— Татьяна Павловна! — вперед выступил Иван Михайлович, — Завьем горе веревочкой, раз уже ничего изменить нельзя. По нашему обычаю в учительской накрыт стол. Выпьем чаю, попоем, поговорим и попрощаемся по- людски. Как стоите, так и пойдем, не переодевайтесь. Мы вас любим за душу, а не за костюм.
Окружили меня эскортом, ввели в учительскую и усадили на директорский стул. Юрий сел рядом. Иван Михайлович открыл бутылку "Саперави" и сказал вместо тоста небольшую речь с очень теплыми словами в мой адрес. Не забыли и Юрия, с большим уважением отозвались о нашем союзе, пожелали нам здоровья и долгих лет счастья. Вера сидела спесивым истуканом и не проронила ни слова. Бог с нею, пусть шипит в тряпочку, зато весь коллектив
Многие годы потом, в трудные минуты (а их было немало!) стоило мне вспоминать это прощальное чаепитие, и удушающая спазма в горле слабела, открывая дорогу воздуху. Судьба распорядилась так, что за последующие тридцать с лишним лет я поработала еще в четырех учебных заведениях, но такого родства душ и стремлений ни в одном из них не встретила, может быть, потому, что это были большие школы с многочисленными педагогическими коллективами, в которых трудно докричаться друг до друга. Кучки, группки, сплетни, интриги, подсиживания и подножки…
Учителя разошлись, школа опустела, а у меня руки- ноги стали ватными, так не хотелось уезжать. Уговорила Юрия двинуться в Ак-Булак не вечером сегодня, а рано утром завтра.
Дошли по прохладе быстро, до начала рабочего дня успели обмести и подготовить к побелке свое новое жилище. До школы дошли вдвоем, он потом повернул к базару за известкой, я пошла искать учительскую. Уборщица указала, где она. Сделала глубокий вдох и открыла дверь. Гомон прекратился, десятка два голов с недобрым любопытством повернулись ко мне. Значит мой скандальный переход тут уже не секрет. Петр Ильич один в этом бабьем цветнике. Он представил меня женской компании и увел к себе в кабинет, сказав, что завуч еще в отпуске, поэтому мне придется самой осваиваться в новой обстановке. Тревога чувствовалась в его словах. Я спросила разрешения не приходить завтра не работу: будем переезжать, а сегодня сделаем побелку. Юрий пошел за известью. Петр Ильич велел мне тут же вернуть Юрия: гашеная и хорошо выдержанная известь есть в школе, целый чан остался после ремонта. Завхоз наложит нам ведро готового раствора. Сбегала за Юрием, проводила его от склада до школьного забора под пристальным наблюдением двух десятков глаз в окнах учительской. Как потом сообщила мне новая подруга, Юрию был вынесен лестный бабий приговор: ради такого витязя любая согласилась бы пострадать. К ним я больше не вернулась, отыскала по табличке свой класс, спросила у уборщицы тряпку, протерла стол и села спокойно работать. Начала, конечно, с тщательного анализа программы и букваря. Приемы работы хорошо известны, учебник и программа тоже не в новинку, дело спорилось. В класс заглянули две учительницы, но не вошли. Я сделала вид, что ничего не вижу, ничего не слышу, тружусь в одури увлечения. Задача максимум: чему я должна научить малышей за год, через какие этапы они пройдут к той вершине знаний, которая определена для первого класса государственной программой. Четыре этапа, соответствующие четырем четвертям. Первые два этапа — букварь. По списку в моем классе числится тридцать шесть человек. И все мальчики. Большинство готовились к школе в детском саду, пятеро детского сада не посещали. Три татарина, два армянина, четыре киргиза, три курда. Сходить нужно к ним познакомиться. Петр Ильич ушел в гороно, учителя разбежались, я некоторое время оставалась одна на все здание. К концу второго часа ко мне не очень смело вошла молоденькая девушка, Катя Еремина, Екатерина Владимировна, учительница первого класса "б", моя ближайшая коллега. Поинтересовалась, чем я занимаюсь. Весной окончила педучилище, попала в эту школу по распределению, неделю числится на работе, но что делать, не знает. Попросила позволения работать со мною вместе. Петр Ильич посоветовал. Живет в том же бараке, где и я. Из школы я вернулась с верной подругой. Она помогла нам быстрее справиться с мытьем обширной комнаты. Юрий белил аккуратно, уроки Веры усвоил прекрасно, но комната целое лето служила временным пристанищем для вновь прибывших шахтеров, мусору и хлама всякого накопилось воз и маленькая тележка, и грязи невпроворот. По второму разу Юрий белил только стены. А мы с Катей отмыли до блеска три окна, дверь, отскоблили некрашеный пол, потом отмыли его до желтизны. Но Юрию наша работа показалась недостаточной, он продраил его еще раз на свой манер. Чистенько, свежо, просторно. В комнате есть кухонная плита и две розетки. Юрий запланировал перегородками отделить спальню, кухню, но большую часть оставить для зала. Петр Ильич даст досок для перегородок. У него в огромной столярке два штабеля сухих досок лежат без дела. Вечером того же дня мы были дома. Застали рыдающую от горя маму. Она не выгнала сегодня корову в стадо. Привязала ее на длинной веревке возле огорода. В обед напоила, а когда к вечеру пошла, чтобы привести ее домой, веревка оказалась отрезанной, корову увел. Курды или чеченцы, местные на такое зло не пойдут Мы давно сроднились с узбеками и армянами, но никто из них не скажет, куда и кто увел корову. Из боязни, что в ту же ночь сам может лишиться скотины. И участковый сказал, что найти украденную курдами и чеченцами скотину еще не удавалось ни разу. А мы планировали, что на деньги, вырученные за корову, купим мне пальто, а Юрию костюм. Умылись. Мама пошла на огород до восхода солнца, мы с Юрием еще спали.
За ночь нам очистили грядки до голой земли. Ни коровы, ни огорода. Мы в одночасье лишились главной надежды на сытую зиму. Унесли всю кукурузу, даже будылья. Воры, конечно, те же.
Из хозяйства остались одни куры. Мама когда-то их завела от Теклиных породистых молодок, Текля и купила взрослых кур и молодок, а петуха и петушков порубили, трех цыпляток из выводка Кумы привезли в Ак-Булак, там они дома подросли в клетке и пошли в суп после отъезда Юрия. Тушкам зарубленных петушков мама придала товарный вид и продала очень выгодно на шахтерском базаре. Холодильников еще не было, о консервировании слышали, но ни банок, ни крышек не достать ни за какие деньги. Зарубил цыпленка — тут же съешь, не съешь — пропадет. Вот и пришлось продавать обработанные тушки петушков. Но это потом. А в тот день детдомовская грузовая машина перевезла нас до рассвета. Измученные сборами, погрузкой и дорогой, мы тут же заснули, разложив постели на чистом полу. Мама на электроплитке приготовила
Беседы с Катей, разъяснения, которые приходилось делать поминутно, оттачивали мое восприятие изучаемой проблемы, требовали глубже вникать в ее суть. Наша совместная работа была полезна нам обеим. Катя привязалась ко мне. И дома почти все время находилась у нас в квартире. Юрий приходил по вечерам, занимался перегородками. Из досок сделал каркас, оббил его старым картоном, обнаруженным Петром Ильичом в хламе гороновской кладовой. В этом же хламе нашлись старые подшивки газеты "Советский спорт", они нам тоже пригодились. Ими мы в несколько слоев обклеили перегородки. Получилось приличное жилье — общая комната, спаленка для мамы и кухня, которая одновременно служила прихожей. В комнате по прежнему образцу устроили лежбище, на котором Юрий отдыхал, после трудной дороги из поселка в Ак-Булак. На горке выше барака и терриконика Юрий нашел родник, возле которого сохранилась рощица из кустов дикой алычи и зеленая трава. Перед сном мы поднимались к роднику, усаживались на расстеленных попонках и с наслаждением дышали полной грудью. В неровной горной котловине, не продуваемой ветром, скапливается смог от дыма горящих террикоников и вечно коптящей ТЭЦ. А на горе напористый ветерок приносит от далеких снежных вершин желанную прохладу и свежесть. В бараке мы не решаемся петь, а тут, у родника, поем с удовольствием. У Кати, которая всегда поднимается с нами, оказался хороший голос, и моя песенная беспомощность стала почти незаметной. Напоемся, насмеемся и спускаемся к бараку. Юрий, как всегда, встает рано, вместе с мамой, завтракает и бежит на работу в нашу прежнюю школу. Пять километров вниз он преодолевает менее чем за полчаса, поболтает с коллегами и идет к дочке. Лида уже уехала. Он водит Аленку по врачебным кабинетам, собирая справки для оформления дочки в детский садик. Потом он справляется со всякими делами по хозяйству, играет с дочкой и учит ее кататься на трехколесном велосипеде, где-то раздобытом Аней. После четырех карабкается в Ак-Булак, чтобы утром снова спуститься в долину. Он сам отвел Аленку в детский садик с тем, чтобы потом отводила и забирала ее уже бабушка. Разлуку с матерью девочка перенесла легко, не капризничала и не скучала. Видно, и раньше Лида мало времени проводила с дочкой. Перед отъездом он рассчитался со школой, получил последнюю зарплату, в столярке с Иваном раздавили "пузырь", попели последний раз в учительской на прощанье, и Юрий покинул это место навсегда.
Петр Ильич объявил мне в переполненной учительской: "Татьяна Павловна, два дня вы свободны, провожайте мужа!" Мои коллеги примолкли от неожиданности. Мужа? Какой он муж! Бабник и прощелыга! Бросил жену с ребенком, а тут разыгрывает заботливого мужа! И эта хороша! Ни кожи, ни рожи, а туда же… Жена! Сучка, слабоватая на передок, а не жена! При мне эта свора помалкивает, а на Катю набрасываются всем скопом, иногда доводя до слез. С кем ты, дескать, связалась….Тоже отыскала наставницу! Жди, она тебя многому научит! Через все прошла, все испробовала, ни стыда, ни совести! Увела чужого мужа, дитя осиротила, а тут вдруг стала женой! Гнать таких нужно отовсюду! Поганой метлой! Чтоб и духу не было! Рассказывая об этом, Катя дрожала от возмущения. Как можно так говорить, совершенно не зная человека! У меня создалось впечатление, что большинство моих новых коллег сродни Вере Матвеевне, и нет среди них ни одной Тамары Максимовны. Я посочувствовала Петру Ильичу: с таким коллективом далеко не уедешь.
Два дня пролетели, как два часа. Последнюю ночь мы не спали. Чуть свет я пошла его провожать. Шли медленно и придавленно молчали. Когда миновали последние домики рабочего поселка, разбитая машинами дорога крутанула направо, а широкая пешеходная тропа повела нас вниз. Тихо…. Дует свежий ветерок. Из котловины между гор смотришь на звезды, как из глубокого колодца. За пределами поселка, среди сдвинувшихся в полутьме холмов, казалось, что в мире только мы двое, больше никого нет…
— В небесах торжественно и чудно… Спит земля в сиянье голубом. Что же мне так грустно и так трудно?… Жду ль чего? Жалею ли о чем? — Юрий, смотря в небо, тихо запел, как бы делясь со вселенной своими мыслями. — Я б хотел свободы и покоя, я б хотел забыться и уснуть…
Слова и мелодия бальзамом ложились на сердце. Страх перед будущим, отчаяние и бессилие перед неодолимостью обстоятельств, вынуждающих надолго разлучиться, сбились в горький ком и вдруг рассыпались, растворившись в страстной мольбе к Богу дать избавление от невыносимых мук, унести нас из этого страшного мира и наградить забвением в тихом сне, чтоб всю ночь, весь день, наш слух лелея, про любовь нам сладкий голос пел… Юрий, как всегда, нашел самые верные и самые нужные слова, наиболее полно отражающие наше состояние в эти минуты. Песня вобрала в себя нашу тоску и печаль, и мы несколько оживились. А Юрия прорвало, он начал читать свои стихи, впустив меня в тот мир, о котором раньше я только догадывалась.
Тропка привела нас к яру, по дну которого бежал ручей. Близко к крутому спуску в кустах недалеко от тропки лежал плоский валун, за ночь не потерявший накопленное днем тепло. Юрий быстро собрал кучку сухих веточек, жухлых листьев и травы, поджег их, и молодой костерок весело заплясал перед нами. Чародей подхватил меня на руки и, покачивая, как ребенка, понес вокруг костерка, потом сел на камень и то пел, то читал стихи, то нежно и страстно целовал, будто предчувствовал, что впереди у нас пропасть вечной разлуки. Я задеревенела от горя, от страшной мысли, что вот сейчас он уйдет и вечером не вернется. Наоборот, уедет далеко, и я несколько месяцев не смогу даже взглянуть на него, не услышу его чарующего голоса и, как бы мне ни хотелось, не смогу до него докричаться…. Слезы стояли в горле, я их не пускала изо всех сил.