Час девятый
Шрифт:
Почти все время молчали. Ирина забилась в угол на заднем сиденье, прятала лицо в платок. Алексей нервничал, резко переключал скорости, напряженно смотрел вперед, на белую снежную пляску.
Доехали, однако, благополучно. Деревня мутно светилась сквозь ветреную снежную завесу, ветер полновластно хозяйничал на пустой широкой улице, наметал сугробы у стен и заборов. Дом Михаила Федоровича выглядел как бы особняком, не по-жилому. Был он закрыт ставнями и темен, ворота и калитка распахнуты настежь, ветер не успевал заметать протоптанную дорогу – деревня шла прощаться с Анной Матвеевной. Над двором широко раскачивалась большая яркая
Ирина тяжело выбралась из машины, молча пошла в дом. Михаил Федорович и Алексей словно по уговору задержались, топтались около машины.
– Как же ты на станцию-то поедешь? – спросил Михаил Федорович. – Застрянешь ведь.
Алексей покрутил головой, прислушиваясь к ветру, посмотрел на небо.
– Проеду как-нибудь. Может, еще утихнет.
– Смотри, а то...
Он не договорил, оба, как по команде, повернули головы к дому: оттуда, сквозь толстые бревна, явственно донесся тихий и жуткий нечеловеческий вой. У Михаила Федоровича задергалось лицо, он торопливо зашагал в дом, на голос Ирины, постоял в сенях, сжал челюсти, пытаясь справиться с непослушным лицом, открыл дверь. Кое-как разделся, сбросил полушубок прямо на пол, в углу, шагнул на середину комнаты и через открытую дверь увидел – в желтом сумраке, пахнущим ладаном, бесформенным комом лежала на полу Ирина, обхватив руками ножку стола, на котором стоял гроб, и в растерянном молчании дома голос ее был страшен и дик. Потом всхлипнул еще кто-то, и тут же повалилась на пол Верка, заплакали и в передней комнате – и через минуту весь дом стонал, причитал, рыдал. Михаил Федорович метнулся из избы, в сенях долго пытался зажечь папиросу трясущимися руками. Зашел Алексей, дал ему прикурить, потом принес шапку и полушубок, накинул на плечи Михаилу Федоровичу, тихо сказал:
– Оденься, дядя Миша.
И сам застегнул ему пуговицы.
– Давай выйдем.
И Михаил Федорович послушно вышел за ним и побрел в огород, к бане, с трудом выдергивая тяжелые ноги из снега. Алексей открыл четверть с самогоном, поискал глазами, из чего выпить, ополоснул черпак и налил туда. Михаил Федорович торопливо проглотил жгучую жидкость, разливая ее по полушубку, снова потянулся за папиросой и долго сидел, глядя в темный, пахнущий сыростью и вениками угол сухими потухшими глазами.
17
Весь вечер шла деревня в дом к Анне Матвеевне. В сенях осторожно сбивали с себя снег, тихо, с трудом открывали тяжелую разбухшую дверь, молча останавливались на пороге, кое-кто крестился и кланялся иконам. Раздевались, проходили туда, где лежала Анна Матвеевна. Гроб был слишком просторен для ее исхудавшего, иссохшегося тела, оно, плоское и невесомое, неуютно лежало там, и лицо ее с подвязанной челюстью только чуть-чуть возвышалось над краями гроба. Колеблющееся многоязыковое пламя свечей резко очерчивало черные провалы глазниц, рот тускло скалился полоской желтых зубов. Тихо было – только иногда кто-нибудь начинал бормотать молитву, а когда затихала она – слышно было, как потрескивают свечи. Фигуры молчаливых людей были неподвижны, темны и безлики. Завывал за стенами ветер, бросал в ставни снег.
В восемь Алексей собрался ехать на станцию – встречать Андрея. Долго заводил мотор, разогревал его, нерешительно оглядывал белый, крутящийся снежным вихрем двор. Михаил Федорович просительно заглядывал ему
– Не ездил бы, Леха, застрянешь ведь.
– Я только попробую, дядя Миша. Если из деревни выберусь – и дальше проеду.
И все-таки поехал – мигнул огоньками и медленно стал разваливать колесами рыхлый невесомый снег. Но даже на дорогу не сумел выехать, застрял. От злого воя мотора машина только чуть-чуть подергивалась. Михаил Федорович заспешил на помощь, нагнулся к Алексею:
– Что делать-то надо?
– Подтолкни чуть-чуть спереди.
Михаил Федорович навалился на теплый капот – и чуть не упал: машина легко вырвалась из-под него и попятилась назад, во двор. Мрачный Алексей выбрался из машины, выругался, глядя на небо.
– Да не переживай ты, – пытался успокоить его Михаил Федорович. – Ничего с Андреем не случится. Заночует у кого-нибудь, а завтра на попутной приедет.
Алексей промолчал и стал сливать воду из радиатора.
Андрей явился в первом часу ночи. Вошел большим белым комом, вместо глаз – ледяные бельма очков, руки и ноги прямые, негнущиеся, как у куклы. Первой бросилась к нему Ирина, стала раздевать и заплакала:
– Господи, Андрюшка, да разве можно так? Ты что же, пешком шел?
– До Горячева... на машине... в кузове... – непослушными губами прошевелил Андрей, поворачиваясь под ловкими руками Ирины.
– Нигде не поморозился? И в ботинках... Пальцы-то чувствуешь? Ну-ка, садись. Переночевал бы где-нибудь, а завтра бы и приехал. Папаня, дайте носки сухие да брюки какие-нибудь, переодеть.
Ирина присела перед Андреем на корточки, разула его и стала растирать ладонями ступни. Андрей смущенно щурился, пытался поджать под себя ноги.
– Да не надо, что ты...
– А ты сиди прямо... Папаня, выпить ему дайте чего-нибудь.
Через полчаса Андрей сидел за столом, устало щурился из-под очков покрасневшими глазами. На вопросы отвечал скупо – дома все нормально, Маша здорова, на дневную электричку не мог попасть – дела на заводе задержали. Алексей напряженно поглядывал на него, но Андрею было как будто все равно, есть он тут или нет.
Долго сидели за пустым столом, выдвинутым на середину, накинув на плечи пальто, – печи второй день не топили. Ложиться как будто не собирались, да и негде – на лежанке едва ли и трое поместятся. Посылали туда спать Андрея, но он отказался.
Сидели молча, слушали, что делается там. А там сидели вокруг гроба три старушки, по очереди читали псалтырь слабыми голосами.
«Заутра услыши глас мой, заутра предстану ти, и узришь мя».
Просили у бога прощения для Анны Матвеевны за грехи ее, молили проникновенными голосами:
«Грех юности моея и неведения моего не помяни; по милости твоей помяни мя ты, ради благости твоея, господи.
Виждь смирение мое и труд мой, и остави все грехи моя».
Бог сурово смотрел с иконы, бесстрастно слушал, как просили его:
«Отверзоша на мя уста своя, яко лев восхощаяй и рыкаяй».
Но неподвижны были уста бога, темное дерево иконы делало мрачным и злобным лик его, не слышал он, как униженно говорили ему:
«Аз же есмь червь, а не человек, поношение человеков и уничтожение людей».
И лгали набожные старушки древними, как мир, библейскими словами:
«Согреяся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь; глаголах языком моим: скажи ми, господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, что лишаюся аз».