Час печали
Шрифт:
– Нет.
– Ты не подъехала к нему? Не опустила окно, чтобы предложить ему свою помощь или...
– Я же сказала, нет.
Доктор Кеш покивала.
– Хорошо, хорошо, Камала. Ты поможешь нашей художнице нарисовать портрет этого человека?
– Ладно. Я теперь ясно вижу его лицо.
6
Матаморос Колеску вел свой пикап по узким улочкам Ирвина, пока не въехал на территорию жилого комплекса Квейл-Крик. Дома, покрытые желтоватой штукатуркой и отделанные деревянными дощечками, стояли вокруг живописных холмов, засеянных газонной травой.
Прожив здесь два месяца, Колеску четыре раза заблудился. Маленькие многочисленные улочки казались совершенно одинаковыми. Даже холмы походили один на другой. Теперь Матаморос мог даже с закрытыми глазами точно определить, где находится. Он жил в доме №12 по улице Медоуларк, в двухэтажном блоке строения "Б", в западной части северного квадрата Квейл-Крика.
Колеску припарковал пикап рядом с машиной своего агента. Он считал агента Эла Хольца редкостной свиньей, но в целом неплохим парнем, а главное – безобидным. Эл не носил оружия, хотя, как знал Колеску, хранил его в бардачке автомобиля.
Матаморос немного посидел в салоне под звуки работающего мотора. Грузовичок был старым и крошечным, зато кондиционер работал отменно. Колеску понимал: то, что должно случиться с ними сейчас, чрезвычайно важно, и, осознавая это, сильно потел. Ему очень хотелось приятных ощущений: он закрыл глаза и подставил лицо под струю прохладного воздуха.
Колеску был готов встретить в своем доме во время ленча кого угодно – агента, психолога, а может, даже и копа. При мысли о подобной перспективе он нервничал. Но, как осужденный преступник, освобожденный под честное слово, Колеску не имел права на частную жизнь. Американские бюрократы желали увидеть его в "домашней атмосфере", как называл это психолог.
Веской причиной визита столь высоких гостей было истечение его срока: он заканчивался ровно через восемь дней. Колеску провел два года в тюрьме штата, два – в лечебнице Атаскадеро, теперь три – условно. И в следующую среду он наконец станет свободным человеком!
Матаморос отключил двигатель и вышел. Августовское солнце было ярким, и он заслонил глаза от света. Колеску чуть пригнулся вперед, подходя к двери дома № 12. Он ощущал, как клейкая лента сжимает его тело, и очень надеялся, что никто никогда не заметит ее под летней майкой с надписью "Морос" на карманчике. К тому же в условиях освобождения под честное слово ничего не говорилось о скотче.
Недавно он вычитал в прессе, что в соответствии с новым законом копы обязаны сообщать людям о небезопасных личностях, проживающих рядом. Здесь, в округе Оранж, эта система называлась ЗОНА, то есть "Запомни и Отметь Насильника". Теперь, если ты привлекался по "половым" статьям и тебя отнесли к группе риска, оставалось лишь бежать из собственного дома.
Нет ничего унизительнее, чем быть выгнанным из квартиры чистенькими, холеными людишками, чей самый скверный поступок в жизни – мелкое жульничество с налогами.
Хольц стоял на кухне
– Морос! Как делишки?
– Прекрасно, Эл.
– Жарковато сегодня.
– Весьма.
– Карла будет с минуты на минуту.
Колеску с детства привык смотреть на себя со стороны, находясь в обществе других людей. Ему казалось, что он наблюдал за спектаклем, где играл главную роль. Герои пьесы говорили, а он отвечал им. Таким образом, Матаморос был и зрителем, и актером одновременно. Он некомфортно чувствовал себя в любой компании, но уже смирился с тем, что окружающих не выбирают. Особенно в семье, тюрьме или больнице.
На краткий момент Колеску увидел себя стоящим на кухне и разговаривающим с жирным Элом. "Да, вот он я, – думал Колеску, – коротенький и толстый, в синей футболке с коротким рукавом, на кармане – мое имя. Мне за двадцать. Волосы средней длины, черные и волнистые, лицо бледное, губы розовые и пухлые". Он бросил взгляд на свою стремительно растущую грудь – результат гормонального средства "Депо-Провера". Колеску обязали принимать его, что было частью наказания. Точнее, лечения, поправил себя Колеску, ведь здесь лечат именно химической кастрацией. И за восемь оставшихся дней "добрые" врачи доконают его.
– Эл, у меня новое яйцо!
– Давай-ка его сюда.
Колеску вышел из кухни и направился в темную гостиную. Он всегда наглухо закрывал шторы, особенно во время адского пекла южнокалифорнийского лета. У дальней стены комнаты стояло три книжных шкафа с зеркальным дном и внутренней подсветкой.
Колеску включил лампочки в средней секции.
– Еще одно яйцо эму. Синее, – торжественно объявил Колеску и указал Хольцу на предмет разговора.
Хольц нагнулся и почти коснулся носом полки.
– Мило.
– В последние дни она делает все больше и больше!
Речь шла о матери Колеску, Хелен. Роспись яиц была древним румынским искусством, и за свою жизнь Хелен украсила не одну сотню. Большая часть яиц осталась на полках Матамороса. Яйца разрисовывались самыми разнообразными цветами и во всевозможных стилях. Давние работы Хелен отличались простотой. Последние же она отделывала кружевами, оборочками, старомодными безделушками, кусочками пряжи и ткани, а с недавних пор даже пластмассовыми глазами с бегающими внутри шариками.
– Очень мило, – повторил Хольц.
– Это одно из моих любимых.
Колеску старался понравиться Элу, приверженцу так называемых семейных ценностей, поэтому говорил о матери часто и с любовью. По большому счету плевать он хотел на эти дурацкие расписные яйца. Они отдавали жуткой безвкусицей и кошмарной банальностью. Если бы Хелен не заплатила за шкаф, Колеску упаковал бы дурацкие поделки в коробку и отправил на чердак. Однако демонстрация "коллекции" и льстивые слова должны были впечатлить агента. Как говорил один санитар в Атаскадеро, муху проще привлечь медом. Правда, Колеску всегда сомневался в целесообразности и необходимости кого-то привлекать. В дверь позвонили.