Чаша гладиатора

Кассиль Лев Абрамович

Пьер стал смотреть на Ксану с явным уважением.

Она поспешила сменить направление разговора:

– Вон там у нас музыкальная школа. Мы туда с Милкой второй год ходим.

– А вон там, на Красношахтерской, милиция,- со своей стороны сообщил Сеня.- Где часовой стоит, там тоже... понял?

Вдали, над крышами, в воздухе, стремительно наполнявшемся тенями ранних весенних сумерек, ярко разгоралась большая алая звезда.

– А что это там светится кргасиво?
– поинтересовался Пьер.- Тоже кино?

– Какое там на руднике может быть

кино!
– Сеня снисходительно поглядел на него из-за спины Ксаны.- Ты думаешь, у нас кино только везде?.. Там у нас шахта самая лучшая. "Безводная-Новая" называется. Самого Никифора Колоброда шахта.

– Колобргода?.. Он есть кто?

Хозяин-директор?

– Ну не директор... И не хозяин, ясно! А самый знатный человек. Его даже в Москве все знают. Один раз даже в журнале "Огонек" его портрет напечатали. На все цвета фото было. На самой обложке спереди! И в газетах часто.

– О, большой пргедпргиниматель!

– Как это - предприниматель?
– Теперь уже пришла очередь не понимать Сене.

– Ну, что ты... ргусского языка не знаешь?
– удивился Пьер.- Это мне можно, а тебе уж непргостительно.

– Не понимаю я такого твоего русского языка.

– Я тебя, кажется, ясно спргашиваю: он есть кто? Кргупный пргомыптленник?

– Конечно, крупный: его бригада самая первая. И промышленник, верно. Он знаешь как работает? По добыче всех кругом уже на сто семьдесят пять процентов обогнал.

– Других конкургентов, тоже владельцев?-опять задал непонятный вопрос Пьер.

– Ксана,- взмолился Сеня,- скажи ему ты! А я что-то не пойму никак, про чего это он...

– Правда, Пьер, ты объясни,- сказала Ксана. И Сеня снова зашел покорно за ее спину.

– Ну, он очень богатый, навергно?
– пояснил Пьер.- Богаче всех у вас.

– Что ты всё "богатый, богатая"!..- Сеня уже чуть не рассердился.- Что, мы в его сберкнижку подсматривали, что ли!.. Ну ясно, прилично имеет. И премиальные еще. У них так вся бригада выгоняет. И живут культурно. В новом доме. Пол везде паркетный, а в кухне плиточка-ми, как шашки. И скоро еще водопровод пустят. Их улица на первой очереди.

– Ты сказал, Колобргода? А эта девочка, как ее... Миля, где мы будем гости, она тоже Колобргода?.. Она есть его кто?

– Дочка она его родная.

– Ой!
– Пьер даже приостановился, принявшись озабоченно разглядывать себя с ног до головы.- Это будет некргасиво так. Я не знал совсем. Я не экипи... надо переодеваться. Это будет не так комильфо... неудобно.

– Да брось ты - удобно, неудобно!..- успокоил его Сеня.- Он знаешь какой, Никифор Васильевич! Он свой совсем. Сам увидишь. А хочешь, вон дойдем до того угла? Там, на Первомайской, щит почета стоит. И его портрет есть. Но до Пьера дошло только одно слово: "почета".

– Ого,- протянул он с уважением.- Почетный... дон-нер... Почетный кавалер он?

– Сам ты, я вижу, кавалер!
– нарочито громко захохотал Сеня и, чуть ступив вперед, насмешливо заглянул Ксане в лицо.- У лас так про это редко когда говорят. Это кто танцует,

тот у нас кавалер. А Никифор Васильевич Герой Соцтруда. Звездочку золотую имеет. И орденов еще целых четыре. А медалей еще сколько!..

– Генерал?

– При чем тут генерал? Хватят с тебя, что он самый знатный шахтер

– Пргосто только шахтер?

– Дурные у вас там, что ли, все за кордоном, за границей?..- Ксана укоризненно обернулась на Сеню.- А чего он говорит: "просто только". Вот полазил по штрекам и лавам да порубал бы, тогда л говорил бы: "просто только". Ты пойми: он знаменитый бригадир...

– А-а,- успокоенно согласился Пьер.- Бргигадирг!.. Это-тоже гран... большой офицерг.

Сеня махнул рукой. Так, видно, ничего и не попял этот закордонный...

– А вот мы и пришли,- сказала Ксана.- Вон в том новом доме Мила живет. Они недавно переехали.

Сурик Арзумян уже поджидал их. И в чистеньком подъезде большого светлого дома, построенного из плитняка, гулко, на всю лестницу, трижды просалютовала вдогонку гостям дверь с тугой новенькой пружиной.

Глава XI

Огорчение номер три

Ко дню рождения Миле Колоброда отец и мать подарили ручные часы. Это были первые в жизни собственные часы у Милы. Течение времени, ранее незаметное, теперь вдруг чрезвычайно осмыслилось для нее. Она почувствовала себя хозяйкой времени, имеющей возможность когда угодно отмечать его ход. И приятно было ощутить себя включенной в это общее движение и знать, что вот тут на руке, наперегонки со стуком пульса, тикает маленький механизм, и стрелки на узком циферблате показывают тот же час, который объявляют по радио, о котором возвещают и гудок на шахте, и часы на углу у Первомайской.

Мила долго отрабатывала перед зеркалом жест, который позволял особым образом вывернуть кисть тыльной стороной к себе и, отставляя руку, держа ее несколько на отлете и медленно поднимая на уровень глаз, издали взглядывать на часики, тикавшие у запястья.

Все время хотелось глядеть ни них, следить за временем и сверяться с другими часами. То и дело слышалось:

– Мама, посмотри, сколько там, в кухне, на ходиках?

– Седьмой час,- отвечала мать из кухни.

– Нет, ты точнее.

– Ну четверть седьмого.

– Вот видишь! А на папином будильнике еще двенадцать минут, а на моих уже семнадцать. Я их сейчас переведу. Нет, я лучше подожду радио, включу и проверю.

Она еще в школе сегодня совсем извела Ксану. Каждую минуту во время урока сообщала, сколько осталось до звонка. И все показывала, как можно переводить стрелки взад и вперед. Дома она то и дело подбегала к матери, занятой приготовлениями к праздничному столу.

– Мама, почему ты меня не спрашиваешь, который час? Смотри, скоро уже, наверное, начнут собираться... И кончилось дело тем, что, вертя стрелки часов, она, должно быть, неправильно поставила их. Она не заметила, что часы стали показывать на целый час меньше, чем следовало бы. И Мила едва лишь успела надеть новое платье, как в дверь постучали.