Часовая башня
Шрифт:
– Ну, те, что люди купили сами.
– Разве мы сами не можем купить себе квартиру. Бабушка рассказывала, что её дедушка, когда-то имел целый дом и квартиры, в одной из которой теперь у неё две комнаты.
– Во-первых это было очень давно. До революции. Во-вторых, видишь к чему приводят необдуманные покупки, – улыбнулся отец.
– К чему? – не поняла его шутки Лера.
– К отнятию жилплощади.
– Разве у человека можно отнять то, что принадлежит ему?
– У человека можно отнять всё, кроме души. Только она одна всегда принадлежит ему. Даже после смерти.
– Папа, а я никогда не умру?
Не знал, что
– Нет. Ты будешь жить вечно.
При этом даже не пришлось сдерживать улыбки, так, как показалось ему в этот момент, искренне верил в справедливость своих слов. Но, произнеся их тут же задумался в истинности сказанного, ведь был намного старше своей дочери.
– А ты? – тут же последовал логичный вопрос.
– Я… я… Ну, понимаешь, я более вероятно, чем ты…
– Что я?
– Умру.
– Значит и я, – как-то не по-детски вздохнула дочь.
Вспомнилось сейчас; так же, как его Лера, задавал, когда-то подобный вопрос своей маме. Но, та ответила ему прямо; – Умрёшь. Все люди смертны. Но, после меня.
И, теперь сам не понимал, почему был так нерешителен в своём ответе дочке. Наверно всё же ещё никогда не задумывался об этом. Что ж это получается тогда, его мама, будучи в те времена не старше его уже думала над этим, поразила догадка. Нет, дело в том, что были другие времена, более тяжёлые чем сейчас. Война, голод, разруха. Да, и потом… Что потом? Сам себя спросил, хоть и знал ответ. И он заключался в простых словах – Виипури стал Выборгом снова. Нет, конечно же не в самом переименовании города дело, а в его перемещении из одной страны в иную.
А вместе с городом переместились в пространстве и времени все его жители. Но практически никто из них не остался в самом городе, кроме его мамы, что была внучкой баронессы фон Курштайн. Вплоть до конца шестидесятых это была семейная тайна. Никакая Хрущёвская оттепель не вселяла доверия в напуганную советской властью внучку самого настоящего старорежимного барона, правнуком которого был Павел.
Только в школе, перед вступлением в пионеры, которому был несказанно рад, узнал от мамы «страшную» семейную тайну. Именно тогда весь мир перевернулся встав с ног на голову. Как вспоминал сейчас, не мог понять одного; разве может такое произойти с ним?
Но, не только происходило, а повлекло сильнейшие последствия, хоть мама и просила держать их разговор в тайне. Нет, он никому не проболтался, скорее наоборот; чересчур затаился, придав себе серьёзности не по годам.
Казалось; пионерия теперь стала для него не ожидающей его в своих рядах организацией, а некой личиной, которой должен был прикрываться, вступив в неё только ради того, чтоб тайно нести в себе «голубую» кровь своих предков. Но, для чего он должен был хранить в себе эту тайну, думал в те дни.
– Для того, чтоб жить, как все остальные люди. Не выдавая себя. Ведь ты не лучше остальных? – объяснила ему мама.
С тех пор эта тайна распирала его самолюбие. Ведь он был не такой, как всё его окружение, приехавшее в Выборг после 44 года, сменив собой коренных жителей.
Теперь
Помнил с детства, старое, Сорвальское кладбище хранило в себе пусть и наклонившееся со временем, но гранитное надгробие, прадеда и прабабушки, рядом с которым, хоть и был установлен ранее, в 18-ом, абсолютно прямо держался сделанный из тёмного мрамора крест на могиле его двоюродного дедушки. Все их объединяла одна фамилия – Курштайн. Водила его туда бабушка.
До комсомола дело хоть и дошло но всегда казалось, с лёгкостью мог бы управлять своими ровесниками имея уверенность, что обладает некими тайными знаниями, присущими только тем, кто родился не в этой стране. Его предки бежали из неё, но, она, как неизбежность нагоняла их. В результате поглотив. Так, неужели он, узнав тайну от мамы, не имеет права на то, чтоб считать себя выше других.
Смешно сейчас, когда у него уже была дочь вспоминать те глупые мысли, что приходили подростку в голову. Но, в то же время хотелось рассказать всё, что знал о своих предках.
С того момента, как мама сказала, её девичья фамилия Курштайн, у них произошла некая договорённость; в ответ на его молчание, будет рассказывать ему по вечерам, словно сказки, историю семьи. А, разве не сказки были эти интересные для него, но, такие непростые для неё рассказы, про крушение страны, являвшейся целым миром для её обитателей? Безусловно, попав в СССР совсем маленьким, с большим интересом узнавал тогда о России, как прежде называлась его Родина. И это слово нравилось больше, так, как так же начиналось на букву «Р».
– Знаешь Лер, давай ка мы съездим с тобой в это воскресенье на старое Выборгское кладбище?
– Давай.
Думал испугается идти с ним. Но, не только не струсила, а было ей интересно находиться среди тишины ушедшего. Лютеранское кладбище, имело на своих могилах не только православные кресты, но и русские фамилии.
– Папа, а почему все памятники такие неухоженные?
– Здесь давно никого не хоронят. Теперь у города новое кладбище. Но, оно не так ценно для города, как прежнее, на котором покоятся многие, видевшие ещё самого царя.
Казалось; вдвоём они среди всего этого безмолвия памятников прошедшей эпохи. Но, всё же встретили пару людей, пришедших взглянуть на могилы неизвестных им горожан.
– Давно я не был тут.
– Разве часто надо приходить на кладбище?
– Как душа заболит.
– У тебя она болит?
– Очень редко.
– А у меня никогда.
– Где-то здесь, совсем рядом. Не узнать. Всё заросло травой. Ну, вот, кажется тут, – остановился перед высоким, гранитным надгробием, выполненным в виде лютеранского креста. Рядом слегка покосившись стояла большая, сделанная из тёмного гранита плита.