Часы
Шрифт:
— Раз ты сам знаешь, что для тебя лучше, лучше мне помолчать.
— Никто не может знать, что для меня лучше, что хуже.
— Сомневаюсь.
— Знаешь, Дик, я тебе кое-что скажу. Как только я развяжусь со своим делом, я подам в отставку. По крайней мере, собираюсь.
— Почему?
— Я, знаешь ли, стал похож на старого викторианского священника. У меня появились Сомнения.
— Не спеши.
Я не совсем понял, что он имел в виду. Я спросил, чем он сам так озабочен.
— Прочти, — он пододвинул ко мне листок, который изучал перед
«Уважаемый сэр, я только что вспомнила одну вещь. Вы спрашивали, нет ли у моего мужа каких-то особых примет, и я ответила „нет“. Но я ошиблась. За левым ухом у него есть небольшой шрам. Когда-то, когда он брился, его толкнула наша собака. Наложили шов. Ранка оказалась небольшой и неопасной. Я забыла о ней на другой же день.
Искренне ваша Мерлина Райвл».
— Лихой у нее почерк, — сказал я. — И в жизни не знал, что бывают такие багровые чернила. Шрам есть?
— Шрам есть. Именно там, где она говорит.
— Во время опознания она не могла его заметить?
Хардкасл покачал головой.
— Шрам за ухом. Чтобы его увидеть, ухо нужно отогнуть.
— Тогда все в порядке. Еще одно подтверждение. Что тебя грызет?
Хардкасл мрачно изрек, что в этом убийстве все попахивает чертовщиной. Он спросил, не собираюсь ли я зайти в Лондоне к своему французу или там бельгийцу.
— Может быть, и зайду. Только зачем?
— Я рассказал о нем старшему констеблю, и тот говорит, что прекрасно его помнит по делу с девушкой-проводницей. Я искренне хотел бы, чтобы он приехал, если это возможно.
— Вряд ли, — сказал я. — Он домосед.
В двенадцать пятнадцать я нажал кнопку звонка дома номер шестьдесят два по Вильямову Полумесяцу. Открыла дверь миссис Рамзи. Она едва глянула на меня.
— Что вам угодно? — сказала она.
— Могу я переговорить с вами, миссис Рамзи? Я заходил дней десять назад. Вы, наверное, забыли.
Она подняла глаза и принялась разглядывать меня. На лбу у нее выступили легкие морщинки.
— Вы… вы приходили с инспектором уголовной полиции, не так ли?
— Совершенно верно. Можно войти?
— Конечно, если хотите. Кто же откажется впустить полицейского. Если такие и есть, у них плоховато с головой.
Она первой прошла в гостиную, махнула рукой в сторону стула и сама уселась напротив. Голос ее звучал, пожалуй, резковато, но во всем ее облике сквозила равнодушная усталость, которой я не заметил в первый раз.
Я сказал:
— Сегодня здесь, кажется, тихо. Дети вернулись в школу?
— Да. Теперь совсем другое дело. — Она спросила:
— Наверное, вы хотите что-то спросить по поводу второго убийства? Я имею в виду девушку.
— Нет, не совсем. Я, видите ли, не имею прямого отношения к полиции.
Она слегка удивилась.
— Я думала, вы сержант… Овн. Разве я ошиблась?
— Моя фамилия действительно Овн, но служу я
Равнодушие миссис Рамзи исчезло. Она взглянула мне прямо в глаза, быстро и тяжело.
— Вот как! — сказала она. — И что же вам нужно?
— Ваш муж все еще за границей?
— Да.
— Его долго нет, не так ли, миссис Рамзи? И даже очень долго.
— Что вам известно?
— Что сейчас он находится за «железным занавесом». Я прав?
Минуту-другую она молчала. Потом ответила ровным, бесцветным голосом:
— Да. Совершенно правы.
— Вы знали, куда он собирается?
— Примерно. — Она помолчала, потом добавила:
— Он хотел, чтобы мы поехали вместе.
— Он давно так решил?
— Думаю, да. Но сказал мне совсем недавно.
— Вы не разделяете его взглядов?
— Когда-то разделяла. Вы должны и сами это знать. Вы ведь все проверяете довольно тщательно — кто был членом партии, кто попутчиком, кто еще чем.
— Вероятно, вы можете сообщить нам что-нибудь важное.
Она покачала головой.
— Нет. Не могу. И не потому, что не хочу. Видите ли, он никогда не говорил мне ничего конкретного. Я и не хотела ничего знать. Я сыта по горло! И когда Майкл сказал, что едет в Москву, я не удивилась. Я лишь попыталась понять, чего хочу я.
— И вы поняли, что не слишком сочувствуете его убеждениям?
— Нет, не в этом дело. Мои взгляды касаются только меня. Я думаю, все женщины в конце концов к этому приходят. Если они, конечно, не фанатички, но ко мне это не относится. Я и раньше-то была в крыле умеренных.
— Ваш муж имел отношение к делу Ларкина?
— Не знаю. Думаю, да. Но он никогда ничего не рассказывал.
Вдруг она живо взглянула на меня.
— Нам лучше выяснить сразу все, мистер Овн. Или мистер Волк-в-овечьей-шкуре. Я любила своего мужа. Независимо от того, нравятся мне его политические пристрастия или нет. Но любила, кажется, не до такой степени, чтобы ехать за ним в Москву. Он хотел, чтобы я привезла детей. И вот это-то мне не по душе. Все очень просто. Я решила остаться с ними здесь. Я не знаю, увидимся ли мы еще. Он сделал свой выбор, а я — свой. Но одно я знаю совершенно точно. После нашего разговора. Я хочу, чтобы дети росли дома. Они англичане, и я хочу, чтобы они росли, как и все нормальные дети, у себя на родине.
— Понятно.
— Вот теперь, я думаю, все, — сказала, вставая, миссис Рамзи.
Сейчас весь ее вид говорил о решимости.
— Наверное, это очень непростой выбор, — мягко сказал я. — Мне очень вас жаль.
Я сказал правду. Возможно, искреннее участие тронуло ее. Она слегка улыбнулась.
— Может быть, вы и искренни… Наверное, при вашей работе надо уметь влезть в чужую шкуру и уметь понимать, что думают и что чувствуют другие. Для меня это был нокаут, но самое худшее уже позади… Теперь у меня свои планы: что делать, куда деваться, где жить — здесь или уехать. Мне нужна работа. Когда-то я была секретаршей. Возможно, я пойду на курсы стенографисток.