Часы
Шрифт:
Вообще-то в повседневной практике после двух нокдаунов боксера снимают с ринга, но я цепляюсь за канаты, пытаясь удержаться на ногах.
– Вот что, хлопцы, – говорю я, – троих из вас я отпускаю, а остающихся, даю слово, отправлю завтра. Знаю, что трудно с билетами, но гарантирую, что достану и отправлю. Вы мне верите?
Ребята совещаются и договариваются, что остаются Микола, Грицко и Михаил. Да и у нас с Гапчуком есть руки. Полметра вручную подъем на тали, перехват, еще полметра, еще перехват. Немеют руки, глаза слепнут от лучей прожектора. К одиннадцати часам добрались до места. Сумасшедшая мысль: а вдруг не совпадут крепления? Что тогда? Но все совпало. Помогаю спустить люльки, отсоединить раму и траверсу, завести и затянуть болты крепления.
– На сегодня все, отбой, заканчиваем завтра утром. Автобус увозит
Тридцатое декабря, день удач. Утром опустили траверсу и тали, завели внутрь здания пучки проводов и кабелей. Ничего не разбито, не повреждено. Стою внизу, задрав голову, и не верю, что мы совершили это чудо. Кто-то сильно хлопает меня по плечу, оглядываюсь – Оголь.
– Ну ты, Эдуард, даешь! Не верил, не верил!
– Знай наших, Иван Семенович!
Подъезжает Серегин, знакомые строители, вертят головами.
– Слушай, а как ты умудрился это сделать? Они не свалятся нам на голову?
Я посмеиваюсь.
– Полезайте наверх, посмотрите.
На больших черных машинах подъезжают Орджоникидзе, Гаазе, Писарев, пожимают мне руку, благодарят. Илья Дмитриевич доволен, смеется.
– Иосиф Николаевич, я же говорил Вам, что школа Минмонтажспецстроя жива и никогда не подводит.
– Харашо, маладцы, – говорит Орджоникидзе. – А когда загарится?
– За два дня закончим монтаж и наладку, включим вовремя.
Наверху, на тридцать первом этаже колдует Володя Макаревич. Собирает электрическую схему, прогоняет командоаппарат, настраивает систему.
А хлопцев я отправил домой, на Украину, только пришлось просить Писарева о помощи. Билеты достали через какую-то бронь правительства Москвы.
В предновогодний вечер сажаю в машину жену Люсю, и мы едем смотреть новоявленное чудо – мои часы. Как только мы подъезжаем, в темноте ночи вспыхивает огненное кольцо, гаснет, и вот по кругу побежали реснички- минуты. Володя Макаревич прогоняет часы в режиме наладки. На площади перед башней – толпа людей, задранные вверх лица. Отсчитываются последние часы уходящего века, а я стою, опустошенный, и грущу, самому не понятно, о чем.
Потом я задавал себе самому вопрос: зачем мне был нужен этот напряг, эта бешеная гонка, эта жизнь на грани срыва? Неужели нельзя жить размеренно и спокойно? И не находил ответа. Больших денег мне это не принесло, славы – тоже, да я за этим и не гонюсь. Прежде всего, это нужно мне самому. Такие события – яркий фейерверк на сером полотне жизни. Я сам, по своей воле устроил себе этот экзамен и выдержал его. Это была моя вершина, она покорена. Будут у меня и другие вершины.
Я не сноб и не стяжатель лавров, но иногда всплывает в памяти, приятно щекочет самолюбие мысль, что я оставил после себя следы, за которые не стыдно. Они разбросаны по Москве и не только по Москве, и можно подойти, постоять, спросить холодный металл:
– Ты помнишь обо мне? Я нарисовал тебя на листе бумаги, я прожил с тобой эпизод моей жизни, я мучился с тобой, и ты мне покорился.
Надменный металл не помнит, но помню я.
Художник
1
– Сережа, а нарисуй испуганного человека.
Сережа задумывается на минуту, и вот на листе бумаги возникает картинка: высокий забор из сплошных, скучных, серых досок, над верхним обрезом – пальцы уцепившегося за них человечка, а между пальцами – разбежавшиеся в ужасе глаза под взметнувшимися вверх бровями и вспаханный морщинами лоб. Это была занимательная игра – несколькими движениями карандаша изобразить задание. У Нины хранились Сережины эскизы. Веселый – круглый, как колобок, откинувшись назад и выставив пузо, заразительно хохочет. Злой – под густыми взъерошенными бровями – пронзительный, напряженный взгляд. Были здесь Дождик – лужи с веселыми пузырями – и Солнце – отразившееся в тех же лужах. Четкие, летящие карандашные линии.\
Они были очень разными, Нинины сыновья, старший Сережа и младший Саша. С Сашей было все ясно – как две капли воды похож на отца, Виктора, и внешне, и темпераментом. Неулыбчивое аскетичное лицо с породистым, четко вылепленным крупным носом, жесткая щетина волос. Целеустремленность и упорство в достижении цели, затаенная тоска по не совершившемуся и обида на несправедливость.
Жизнь действительно была несправедлива к Виктору. Его детство прошло в Москве, единственный
Отца Вити почему-то не арестовали в тридцать седьмом, хотя забрали почти всех, кто работал с ним рядом на патронном заводе. Но страшные дни, месяцы, годы ожидания ареста, когда просыпаешься ночью от каждого шороха, не прошли даром для него. Стало прихватывать сердце, два раза лежал в больнице после сердечных приступов. Может быть, потому-то и не арестовали? Он умер накануне войны, прямо за рабочим столом остановилось инженерское сердце. Это было первым из ударов, разрушивших хрустальную московскую мечту Виктора. С началом войны, в августе сорок первого краснопетличные энкавэдэшники выселили их с мамой из московской квартиры и шестнадцатилетнего Виктора отправили в Севураллаг валить лес на благо Родины. Маму Ольгу Александровну, урожденную Савицкую, забрали тоже, эшелоном вывезли в Казахстан. Тогда не разбирали – русская или нерусская, было не до этого, раз фамилия немецкая, значит, враг, значит – долой из Москвы. Виктор освободился из лагеря в сорок шестом. Деятельная Ольга Александровна писала письма во все инстанции, что она инвалид, нуждается в опеке и уходе, Виктор – единственный сын, больше некому о ней заботиться, и добилась, наконец. У нее действительно были больные ноги. Виктор определился с работой на завод имени Пархоменко учеником токаря, а учителем его стал пленный немец Дитер, маг и чародей токарного искусства. Он научил молодого и старательного ученика всем премудростям сложного и тонкого дела. Как затачивать резец под чугун и как под твердую сталь, как выбирать скорость оборотов станка и как добиваться гладкой и чистой поверхности обтачиваемой детали. В сорок восьмом Дитер вернулся к себе в Германию, а Виктор стал лучшим токарем в инструментальном цехе завода.
Жизнь понемногу налаживалась, он встретил Нину, растут сыновья, но прошлая обида болезненной, незаживающей занозой застряла в памяти. Стоило ему выпить, как пережитое прошлое черной пеленой затемняло ему мир, и Нине нужно было много терпения, чтобы утихомирить мужа.
У Сережи все было не так, как у отца и младшего брата. Бесформенный, картошкой нос, точно, как у Нины, все черты лица – округлые, незавершенные; непокорные, слегка вьющиеся волосы и взгляд, устремленный в себя, словно какая-то затаенная мысль постоянно мучает его. Непредсказуемость и тягучесть была и в поступках, в характере. На ранней детской фотографии он – пухленький, очаровательный ангелочек, радостно улыбающийся, – сидит с детским мячиком на бабушкином диване. Первый внук в только что построенном бабушкином доме, и бабушкины надежды на новую, светлую и счастливую жизнь. Пережито, слава богу, голодное послевоенное безвременье разрушенной страны, и на Сереженьку не могут нарадоваться счастливые родители и счастливые бабушка с дедом. Но потом, после рождения младшего брата Саши, все пошло как-то вкось и вкривь. Был Сережа первенцем, баловнем, центром всеобщего внимания, но вдруг появляется новая кукла, и Сереженька уходит на второй план. Неосознанная, затаенная ревность и соперничество будут сопровождать братьев всю жизнь.
Сережа все схватывал на лету, легко и без напряжения. Рано, в пять лет, научился читать, хотя специально никто его этому не учил. Читал все, что попадалось, без разбора, и второй том Пушкина, еще из Москвы, потрепанный и любимый Ниной, и «Жизнь животных» Брема, тоже из Москвы, разрозненные тома, чудом сохранившиеся после всех переездов и переселений, и «Милый друг» Мопассана. Нина недоумевала, что он понял в этом «Милом друге», но его, скорее всего, увлекал сам процесс чтения. А Нине было некогда всерьез заниматься воспитанием старшего сына. Работа в школе, проверка тетрадей, уборка-стирка-готовка, капризная свекровь, пеленки младшего сына поглощали все время. А лето Сережа проводил, конечно, у бабушки в загородном доме, там свежий воздух, там был простор, друзья-мальчишки, там ему было лучше.