Часы

Дипнер Эдуард

– Извините, выставка временно закрывается, у нас сейчас начинаются занятия в студии.

– Занятия? А… А можно мне? Попробовать? Только у меня с собой ничего нет…

– Хотите попробовать? – какое-то озорное любопытство толкнуло ее. – Хорошо. Эрик, у нас есть свободный мольберт?

Сегодня темой занятий была классика – гипсовый бюст на смятой, складками скатерти. Валентина Николаевна ходила, наблюдая за рисую- щими. У Наташи, как всегда, было неважно с пропорциями, она не чувствовала их, лоб и подбородок выходили неестественными, и Валентина Николаевна терпеливо поправляла ее. У Кости хромал рисунок, его штрихи были несмелыми, он долго, мучительно искал верный контур. Только Эрик, как обычно, творил легко и быстро. Изящ- ный, но мертвый, холодный кусок гипса на нарядной салфетке. Эрик был легким по характеру, и Валентина Николаевна не знала, что с этим делать. Несомненно,

большие способности, верная рука, но не было твердости характера; все, что он делал, было скольжением по поверхности. Уже заканчивалось время, отведенное на урок, и она подошла к новичку, неловко скорчившемуся за самым задним столом. Это было удивительно. Голова, обрисованная четкими, уверенными линиями, казалась живой, застывшей в мучи- тельном развороте, все пропорции были пойманы. Несомненно, в рисунке были недостатки, не были проработаны полутени на гипсе, черты лица были смазанными – то, что дается длительным опытом, – но у этого парня было главное – твердая рука, верный глазомер.

– Вы где-то учились раньше?

Он смешался, боднул шишковатым лбом.

– Нет, я сам.

– Всем внимание, урок закончен, – объявила Валентина Николаевна, – будем подводить итоги. Галя Выхина. У Гали есть успехи. Но посмотрите на складки скатерти. Они же совсем плоские, Гале необходимо продолжать работать с тканью. Косте нужно отрабатывать рисунок. У него хорошо получаются тени, но рисунок неуверенный, а дается это работой и только работой. Занимайся дома с простыми геометрическими телами – конусами, кубиками, шарами. А еще я хочу представить вам, друзья… Кстати, как Вас зовут? Сережа? Вот его рисунок. Давайте устроим коллективную разборку. Вы, Сережа, не против? Ну и отлично. Только не обижайтесь на критику. Кто начнет? Эрик?

Этот Эрик был задавакой и любителем покрасоваться. Он начал говорить об игре света и тени, о свете падающем и отраженном…

– А мне нравится, – просто сказала Наташа, – как бы там ты, Эрик, ни умничал.

Валентина Николаевна Иванченко окончила Высшую художественную школу в столице – «Вышку» в просторечии. Преподаватели говорили, что у нее есть большие способности и пророчили ей карьеру в живописи, но художником Валентина Николаевна не стала. Не чувствовала в себе божественной искры. Она была женщиной и понимала, что служить высокому искусству можно только отрекшись от всего личного, принеся в жертву семью и благополучие. Не была она способна на жертвенность, и решила служить Аполлону расчетливо и с пользой. Продав загородную дачу, оставленную родителями (эта дача была ей совсем ни к чему), Валентина Николаевна открыла небольшой выставочный салон на улице Ерубаева и стала собирать молодых, подающих надежды художников. Ой, каким непростым было начало! Сколько кабинетов пришлось пройти! Для стартовой выставки она наскребла полтора десятка работ, своих, пылившихся на родительском чердаке, да еще помогли старые друзья по школе. Но в отделе по культуре при Горсовете ей откровенно дали понять, что без опоры на национальную культуру салону не позволят работать. Пришлось повесить, по рекомендации этого отдела, бездарную мазню Жаныбекова, вообразившего себя великим сыном казахского народа. Этот Жаныбеков теперь регулярно приходит, дурно пахнет, надолго рассаживается в центре зала и надоедает Валентине: «Почему до сих пор не продали мои картины? Я нарисовал еще три, завтра принесу…» Приходится терпеть, выкручиваться, объяснять, что места нет, нужно подождать. А молодые ребята потянулись к Валентине. После строгого отбора она оставила пятерых самых способных, да еще пришлось держать Фариду Беклемишеву, полную бездарность, но без национальных кадров никак нельзя.

Ребята были молодые, все очень разные, и Валентина терпеливо занималась с ними. Учила тому, что знала и умела сама: как владеть карандашом, углем и кистью, как натягивать и грунтовать холст, как класть тени… Удачные этюды выставлялись на продажу, и постепенно салон приобретал известность. Стали поступать заказы – на натюрморты, на букеты цветов и на портреты, большей частью по фотографиям почивших родственников. Валентина понимала, что такого рода заказы опасны для художника: можно скатиться к иллюстративности, потерять тонкое ощущение жизни на полотне, но нужно было как-то существовать, зарабатывать деньги. Понимала она также, что из Миши Визильтера никогда не получится подлинного художника, слишком увлекался он цветовыми эффектами, зато его букетики и слоники охотно покупались непритязательной публикой.

Большие надежды подавали трое. Эрику – легкому, стремительному и в жизни, и в творчестве – не хватало усидчивости, терпения, тщательности

в работе, отчего его картины носили характер незавершенности, эскизности. Что делать, таков был его характер, а характер художника неминуемо проявляется в его работах – так философствовал профессор Вязников в Вышке, и только пережитая трагедия или высокое чувство способны изменить общее восприятие жизни художником. Эрику это не грозило – у него была состоятельная семья, и он свободно скользил по жизни.

Костя был прямой противоположностью Эрику. Медлительный неулыбчивый тугодум, он обладал исключительной работоспособностью. Всегда недовольный собой, он снова и снова смешивал краски, пока не добивался своего. Его картины были его собственным отражением – вязкая тяжесть обнаженной земли, несокрушимость стволов деревьев, тугая, маслянистая зелень листвы. Костя шел дорогой поиска и тяжелого труда, где много неудач и редко-редко мелькает озарение. Хватит ли у него работоспособности, чтобы выйти на признание ценителей искусства?

Всего труднее было с Натальей Горелой, чувственной и неуравновешенной, с ломким характером и резко меняющимся настроением. В периоды духовного подъема у Наташи получалось все, ее рука становилась твердой, глаза горели вдохновением. Но проходил эмоциональный заряд, и Наташа превращалась в дохлую рыбу, как называл ее состояние бесцеремонный Костя. Она даже менялась в лице, точно это была другая, не похожая на ту, вдохновленную. В это время Валентина Николаевна оставляла свою ученицу в покое, женским видением понимая бесполезность давления, и Наталья сидела, сложив руки, наблюдая все происходящее безучастно и тоскливо.

В рисунке новичка было что-то необычное, что Валентина угадывала за дилетантскими неправильностями, и весь он был неправильный, угловатый, неотесанный, стеснительный. Потом, после занятия, он остался, подошел к ней, мялся, топтался нерешительно.

– Я вот… Хотел бы… А можно я к Вам на занятия ходить буду?

– Конечно, можно, Сергей. Только ты должен понимать, что все это – и холсты, и краски стоят денег.

– Я понимаю. А сколько нужно платить?

– Ну, мы не устанавливаем единую плату, ребята платят, кто сколько может. Это добровольно, на общее дело.

Сережа перестал получать тройки в школе. У них с отцом состоялся мужской разговор, результатом которого стала договоренность: деньги на занятия в студии – только при условии «без троек», и это условие твердо выполнялось обеими сторонами. Нина удивлялась, видя, как на глазах меняется сын. Студийцы молча приняли Сережу в свою среду. Это был другой, ранее не ведомый для Сергея мир, где обязательным было неброско, но стильно одеваться и где были встречи друзей на квартирах. На этих встречах слушали музыку на костях – не ту, что неслась из черных тарелок репродукторов, а ту, что записывалась на рентгеновских снимках и продавалась на черных рынках, – Элвис Пресли, «Beatles», «Rolling Stones». На этих дружеских встречах обсуждали то, что удавалось услышать ночами сквозь вой заглушки, и выпивали. Душа художника, рассуждал Эрик, должна отрываться от земли, должна витать в тонкой ауре и тумане образов и эмоций, лучше всего для этого подходит виски, да вот где его достать? Поэтому довольствовались коктейлями из болгарского сухого вина, сдобренного презренной водкой, с добавками неведомых ароматов из секретных пузырьков.

Все это стоило Нине немалых денег, но она экономила, выкручивалась, скрывая многое от Виктора. Муж был совершенно нетерпим к этому баловству. Огорчало ее то, что Сережа стал частенько приходить поздно и в крепком подпитии, а она не спала, слушала шаги на лестнице. Сын все больше отдалялся, замыкался в своем собственном мире, запирался в своей комнате. Его комната в квартире, размером всего-то два на три, превратилась в хаотический склад странных вещей. С радиорынка-развала Сережа притащил груду радиодеталей – стальные шасси, радиолампы, мотки проводов, динамики, жучки конденсаторов и электросопротивлений. Целую неделю до глубокой ночи по квартире гулял сладковато-трупный запах горелой канифоли и доносился треск настройки – Сережа паял, собирал коротковолновой радиоприемник, выводил через окно на крышу сложную антенну, благо, что квартира была на пятом этаже. Обедать-ужинать ему было некогда – «Ой, мам, потом, вот пропаяю выходной каскад…», и Нина приносила ему суп и котлеты в мисочках, а утром еле расталкивала полусонного, выпроваживала в школу – десятый класс, скоро выпускные экзамены. Наконец, эта схема из проводов и радиоламп, разложенная на столе и развешанная на стене, заработала, и теперь ночами Сережа не спал, слушал сквозь вой и треск помех вражеские голоса и запретную музыку.