Чайковский

Гребенко Евгений

– Хорошо, - сказал полковник, с удовольствием прислушиваясь к звонкому ходу маятника, - хорошо! А как зовут тебя?

– Герцик.

– Хлопцы, дайте Герцику кафтан и шапку; он поедет с нами.

С тех пор Герцик остался при особе полковника, увеселял его разными штуками, делал транспаранты, шутихи и огненные колеса, а главное - строил удивительные часы. Во всем лубенском полку была известна так называемая ходячая картина;_ на картине была изображена мельница, настоящая ветряная мельница, в каких православные мелют муку, только эта не молола муки, а перемеливала старых баб на молодых. Истинно!. День и

ночь шевелились на этой мельнице бумажные крылья, и в одну дверь входили старые-престарые бабы, скверные-прескверные, любая - лекарство от лихорадки; а в другие выходили из мельницы молодые молодички и девушки свежие, красненькие, чернобровые, полногрудые, с такими ямочками на щеках, что расцеловать хочется... Как жаль, что теперь перемерли уже люди, видевшие эту ходячую картину:_ они бы рассказали про нее лучше меня!

Да еще был у полковника Ивана верный слуга Гадюка,_ вечно без шапки, босый, нечесаный, с немытыми руками, с нечеловечьими ногтями на руках. На войне он всегда был за полковником с огромною палицей на плече и с фляжкою в руках, в мирное время спал, как животное, свернувшись в клубок на полу у порога полковничьей спальни, и готовил полковнику кушать.

Про силу Гадюки до сих пор ходят предания между простолюдинами в Пирятине. Один только Гадюка мог безнаказанно говорить полковнику горькие истины, про-тиворечил ему и даже грубил, как равному. Как-то полковник напомнил ему, что он слуга, и заставил его молчать. Гадюка потупил голову, сверкнул исподлобья глазами и замолчал; но ночью пошел на мельницу, снял огромный жерновый камень, принес его и завалил дверь полковничьей спальни. Поутру полковник хотел выйти - нельзя, не пускает камень.

– Это твои штуки?
– спросил из-за двери полковник.

– Мои, - хладнокровно отвечал Гадюка.

– Отвали камень.

– Ты, пан, старше меня, сильнее меня: тебе это легче сделать.

– Да я не могу.

– А мне не хочется.
– И сказав это, Гадюка вышел из комнаты. Позвали человек десять казаков, и насилу они отодвинули от двери камень. Полковник, вышед, посмотрел на камень, покачал головой, улыбнулся и, позвав Гадюку, дал ему большой стакан водки.

III

– Гадюко! А Гадюко! Гадюко!..

– Чего, пане полковник?

– Чего? Что ты не откликаешься? Уши заложило, что ли?

– Разве заложит от твоего крику. Что там нужно?

– А что делается на дворе?

– То, что и делалось.

– Хорошо. Дождя нету?

– Откуда ему взяться?

– Не говори так; люди скажут: дурень Гадюка! Дождю есть откуда взяться, с неба возьмется, коли захочет.

– Разве коли бог даст; а дождь - что за вольница!..

– Правда, коли бог даст, ты правду сказал.

– Коли б я сказал по-твоему, люди сказали бы: дурень Гадюка!..

– Может, и так. А долго я спал? .

– Почти полдня; лег зараз после обеда, а теперь уже вечер недалеко.

– Ото! Пора полдничать! Вари полдник

– Вари полдник! Проспал человек полдник, да и хочет полдничать; теперь скоро ужинать пора!
– ворчал Гадюка, выходя из панской спальни.

– Жаль!
– говорил сам себе полковник.
– Разве ужинать придется попозже? Пропал день; всему виноват сотник...

Полковник очень любил здоровый_ борщ с_ рыбою. _Для нас, привыкших к легким кушаньям французской кухни,

здоровый борщ_ покажется мифом, как Гостомысл, или голова медузы древних; многие не поверят существованию здорового борща;_ но и теперь еще есть старики, которые помнят это кушанье, бывшее лакомством, утехою отчаянных гуляк-гастрономов, хваставших своею железною натурой. Этот борщ начал приготовлять Гадюка для полдника, тут же, в спальне полковника.

Он взял живого коропа (карпа) и без помощи ножа, собственными ногтями очистил его и сяял шелуху, к неописанному удовольствию полковника, который, глядя на эту операцию, несколько раз повторял: "Славно, Гадюка! Как волк управляется! Добрые ногти! Так его! По-походному..." Очистив коропа, Гадюка положил его в медную нелуженную кастрюлю, влил туда бутылку крепкого уксуса, прибавил горсть крупного перцу, соли, несколько луковиц и накрыл кастрюлю плотио крышкою, потом принес канфорку, изделие хитрого немца Герцика, зажег спирт и поставил на него кастрюлю. Пока это снадобье шипело, кипело и варилось на столе перед глазами полковника, Гадюка стал молча у двери.

– Чудесный будет борщ!
– сказал полковник, обоняя по временам пар, вылетавший тонкою струёй из-под крышки.

– Лучшего сварить не сумеем.

– И не нужно!.. Довольно ли там соли?

– А тебе, пане, хочется соленого после утренней попойки?

– Что за попойка! Так, злость прогнал стаканом-другим-третьим; проклятый сотник, ке могу вспомнить!.. Дай мне стакан настойки. Вздумал у меня отнимать добро!..

– Господи твоя воля! Что за времена стали! Прежде сотники кланялись добром полковникам, как и следует по начальству...

– Не ты бы говорил, не я бы слушал... Пришел и кланяется, принес турецкий пистолет - ну, это хорошо, почему мне не принести хороший пистолет? Я взял пистолет и говорю с сотником, как с человеком: "Спасибо, что помнишь службу; мы тебя не забудем и пожалуем; достань и другой, коли случится, под пару этому". А он еще ниже кланяется, да и заговорил со мною как с жидом. "Ваша, говорит, земля вошла в мою клином, так я пришел просить: продайте мне этот клин". Слышишь, Гадюка?

– Слышу, пане!..

– Я вижу, что сотник кругом дурень, взял его за воротник, вывел на крепостной вал и спрашиваю: "А где солнце всходит?" - "Там", - отвечал сотник. "А заходит?" - "Вон там", - сказал он. "Так знай же, пане сотник, что и всходит и заходит солнце на земле полковника, на моей земле то есть, понимаешь? А ты, поганое насекомое, посягаешь на мою славу, хочешь оттягать у меня землю? Хлопцы, нагаек!.." Пришли хлопцы с нагайками; сотник видит, что не шутки, - повалился в ноги: "Я, говорит, и свою землю отдам, помилуйте..." Мне стало жалко дурня; я плюнул на него и пошел домой, да всилу запил злость. Такой дурень!..

– Дурень, пане! Правду люди говорят: дураков не пашут, не сеют, сами родятся.

– Сами!.. А что борщ?

– Готов.

– Фу! Какая штука! Во рту огнем палит, - говорил полковник, пробуя ложкой из кастрюли борщ, - казацкая пища. В горле будто веником метет; здоровый борщ!.. Я думаю, лошадь не съест этого борщу?

– Я думаю, лопнет.

– Именно лопнет! Один человек здоровеет от него, оттого он человек, всему начальник.

– И человек не всякий. Доброму казаку, лыцарю (рыцарю) оно здорово, а немец умрет.