Чайковский
Шрифт:
– Не возьмет его нечистая! Разве поздоровеет.
– Нет, не выдержит, пропадет немец.
– Докажу, что не пропадет. Позови сюда Герцика. Посмотрим, пропадет или нет.
– Послушай,говорил полковник Иван входившему Герцику, - у нас за спором дело: я ем свой любимый борщ и говорю, что он очень здоров, а Гадюка уверяет, будто для меня только здоров, а ты, например, пропадешь, коли его покушаешь. Бери ложку, ешь. Посмотрим, кто прав.
Герцик проглотил несколько капель борщу, и лицо его судорожно искривилось, слезы градом пробежали по лицу.
– Что же ты не ешь?
–
– Бьюсь об заклад, с третьей ложки он отдаст богу душу, - хладнокровно заметил Гадюка.
– Я не могу; это не человечье кушанье, - сказал Герцик.
– Что ж я, собака, что ли?..
– От этого и собака околеет.
– Так я хуже собаки?
– Боже меня сохрани думать подобное! Это кушанье рыцарское, геройское, такое важное - а я что за важный человек... Я просто дрянь...
– Не твое дело рассуждать; ешь коли велят!
– говорил полковник, схватив левою рукой за шею Герцика, а правою поднося ему ко рту ложку здорового борщу._
– _ Не могу, вельможный пане! Умру!
– Это я и хочу знать - умрешь ты или нет. Ешь!
– Послушайте, пане! У меня есть великая тайна, я сейчас только шел говорить ее вам; позвольте сказать, я вам добра желаю, все думаю, что бы такое полезное сделать; вы мой спаситель... вы...
– Ешь, а после расскажешь
– Умру я от этого состава, и вы ничего не узнаете, а тут и ваша честь, и все, и все...
– Ну, говори, вражий сын, только скорее...
Герцик вполголоса начал что-то шептать полковнику, который, бледнея, слушал его и закричал:
– Ежели ты врешь - смертью поплатишься!..
– Моя голова в ваших руках; к чему мне врать?
– Пойдем скорее. Гадюко, - сказал полковник, - да возьми с собой крепкую веревку. Веди, немец!..
IV
Та вже ж тая слава
По всiм свiтi стала,
Що дiвчина козаченька
Серденьком назвала
Малороссийская народная песня
Тихо садилось солнце, зажигая западный край неба; в голубой вышине пламенели два-три облака, переливаясь золотом и пурпуром; тени длиннели, вытягивались по земле; каждый пловучий листок на Удае, стебель водяной травки или тростника, каждая волна и брызга горели, сквозились, просвечивали, таяли в золоте. В пирятинской крепости (замке) благовестили к вечерне; чистый серебристый звон колокола далеко звучал, разливался в теплом, сухом воздухе и, переходя постепенно в отголосок, почти неуловимый для слуха, замирал, пока другая волна звука не сменяла его.
В это время молодой человек в синей черкеске быстро проплыл по Удаю на легонькой лодочке к островку, лежавшему между замком и полковничьим домом.
Кругом острова зеленою стеною стоял высокий тростник; далее на мокром берегу росли курчавые кусты лозы; еще далее, на суше, десятка два развесистых плакучих верб; между ними калиновый и бузиновый кустарник, перевитый, перепутанный хмелем и вереском. Дико, глушь, только дрозды выводят там детей на высоких вербах да в лозе ползают змеи; но между кустами есть там узенькая тропинка; чуть приметно вьется она у корней дерев, хоть часто длинные плетни хмеля, падая зелеными каскадами с дерев, кажется, решительно заслоняют путь, но они подорваны
Казак, подъезжая к островку, оглянулся кругом, взмахнул веслами, и лодочка, шумя, спряталась в тростник, только дрожавшие, стройные верхушки его, раздвигаясь в стороны, показывали след, где плыла лодка. Казак привязал лодку к лозовому кусту, выпрыгнул на берег и быстро пошел по тропинке, тропинка оканчивалась у корня толстой вербы, которой ветви, перевитые хмелем, склонясь до земли, образовали кругом толстую плотную стену, точно беседку.
– Ее нет еще!
– прошептал казак, обойдя вокруг вербы, прислонил к дереву винтовку, сел на ломанный пень и запел;
Вийди, дiвчино, вийди, рибчино,
За гай по корови,
Нехай же я подивлюся
На тi чорнi брови!
Казак окончил песню и стал прислушиваться. Вдруг он вздрогнул, быстро раздвинул ветви и радостно посмотрел на тропинку. Там никого не было; только какая-то желтогрудая птичка преусердно теребила носом кисть незрелых калиновых ягод и шелестела листьями. "Глупая птица!
– проворчал казак.
– Даже клички не имеет, а шумит, будто что порядочное", - вздохнул и опять запел другую песню:
Ой ти, дiвчино, гордая та пишна!
Чом ти до мене звечора не вийшла?
– Неправда, неправда!..
– проговорила вполголоса молодая девушка, резво подбегая к казаку.
– Я и не гордая, и не пышная, и люблю тебя, мой милый Алексей!
– Марина моя!
– говорил Алексей, Обнимая девушку.
– Я иссох, не видя тебя, легко сказать - три дня!
– А мне, думаешь, легче?.. Чего я не передумала в эти три дня! Отец такой сердитый, все ворчит!.. Из светлицы не вырвусь, все смотрит за мною.. И чего ему от меня хочется?...
– А может, ты сама те хотела вырваться?.. Вот ты уже и плачешь, моя рыбочка! . Перестань, не то - и я заплачу; не пристало мужчине плакать, а заплачу, не выдержу, глядя на тебя!..
– Я не плачу, - говорила Марина, отирая слезы, - а так сердце заболело, что ты мне не веришь, сами слезы побежали.. Грех тебе, Алексей! Когда б не хотела, зачем бы пришла сегодня?.. Наша девичья честь, что ваша светлая сабля: дохни - потускнеет, а я играю честью... В глазах потемнеет, как подумаю, что я делаю? . Увидь меня кто-нибудь, пропала я!.. "Вот, скажут, - полковничья дочь", и то, и другое, и прочее сплетут, что не только выговорить, и подумать страшно.
– Так ты боишся любить меня?
– Я?.. Алексей! Ты ли это говоришь? Чем страшнее, тем слаще мне!.. Мой милый! Ты не поверишь, как дрожу я вся, когда одна-одинешенька прыгну в лодочку и плыву к острову!.. Спроси меня батюшка, увидай кто-нибудь из людей - пропала я!.. Ну, что ж?
– я думаю.
– Пропаду так пропаду, знаю, за кого пропаду... Пропаду не за нелюба; умело сердце полюбить, сумеет и вытерпеть; умела слушать твои речи, сумею выслушать и брань, и проклятия; станут бить меня, вспомню твои объятия, и мне будет весело... Я казачка, Алексей! Умру, а буду любить тебя. Не жить цветку без солнца, а ты мое солнце, ты моя жизнь, мой милый!..