Чайковский
Шрифт:
– Нет, я хочу в Сечь.
– Зачем тебе в Сечь?
– Видишь, Татьяна: я люблю девушку богатую, знатную, люблю и не могу назвать ее своею; так пусть же пропадет моя голова, коли позволила сердцу полюбить неровню. Поеду в Сечь, авось в схватке сложу голову под ножом татарина.
– И ты ее любишь?
– Очень люблю.
– И она хороша?
– Лучше всех на свете! Я ее люблю больше всего, больше своей жизни. Если мне доведется умереть за нее, я поблагодарю бога; мне будет весело и умирать.
– Я бы убила ее.
– За что?
– Так. Отчего она счастлива, отчего меня никогда никто
И, жарко, судорожно обняв и поцеловав Алексея, Татьяна изчезла в кустах терновника.
Несколько времени был слышен топот около балки, потом громкие голоса казаков, ловивших лошадей, потом восклицание: "Агов, Алексей! Где ты? агов!.." Затем какая-то песня, звон разбитого стекла, еще какие-то отголоски все тише и тише .. и Алексей заснул.
Было уже около полудня, когда проснулся он; перед ним стояла Татьяна.
– Я пришла будить тебя, - говорила она, - и жалко было будить, так хорошо спал ты. Вставай скорее; Никита и казаки готовы ехать на Сечь.
– Ехать, так и ехать, - отвечал Алексей. Никита, увидев Алексея, очень обрадовался; казаки удивлялись, как он мог пропасть из шинка, будто сквозь землю провалился, и предрекали из него в будущем великого характерника; но и Никита и все вообще не могли представить, как мог человек вытерпеть, не отдать на попойку чужих денег и даже чуть не попал через это в весьма неприятную ссору.
– Странное дело для меня бабы, - говорил Никита, выезжая из балки, никто их не поймет. Хочешь поцеловать Татьяну - бьет по рукам, царапается, как кошка, а выезжаешь - не вытерпит, в слезы ударится!
Алексей оглянулся: стоит Татьяна над балкою, смотрит им вслед и отирает глаза белым платком.
VII
Обычаи запорожские чудны!
Поступки хитры! И речи,
и вымыслы остры и больше
на критику похожи.
Никита_ Корж_
Начало вечереть, когда перед нашими путешественниками открылась крепость, обнесенная высоким земляным валом, с глубоким рвом вокруг и палисадом;вал был уставлен пушками; за валом раздавался говор, дымились трубы, блестел золотой крест церкви и торчала высокая колокольня; из ее окон глядели пушки на все четыре стороны.
– Вот и Сечь-мати!
– сказал Никита.
– И святая Покрова, - прибавили казаки, сняли шапки, перекрестились и въехали в городские ворота. Казаки поехали по своим куреням, а Никита прямо к кошевому представлять новобранца.
– А что, узнал ты Зборовского?
– спрашивал Никита, идя от кошевого к куреню.
– Как не узнать! Он тот самый Стрижка,
– Важная фигура, настоящий кошевой! Всем говорит: "Здорово, братику", будто простой казак, да как скажет: "братику", словно тумака даст, только кланяешься - настоящий начальник.
– Я думал, он узнает меня.
– Молчи, братику, он узнал тебя, я это сейчас заметил; да себе на уме, верно, так надобно. Правду говорит песня:
Только бог святой знает,
Что кошевой думает, гадает!..
А вот мы уже близко нашего Поповичевского куреня. Есть ли у тебя в кармане копейка?
– Больше есть.
– Я не спрашиваю больше; а есть ли копейка?
– Найдется.
– Ну, так войдем в курень; скоро станут вечерять.
Курень была одна огромная комната вроде большого рубленного сарая, без перегородок, без отделений, могущая вместить в себе более пяти- или шестисот человек; кругом под стенами куреня до самых дверей были поставлены чистые деревянные столы, вокруг их - скамьи; передний угол был уставлен иконами в богатых золотых и серебряных окладах, украшенных дорогими каменьями; перед иконами теплились лампады и висело большое серебряное церковное паникадило; несколько десятков восковых свеч ярко горели в нем и, отражаясь на блестящих окладах образов, освещали весь курень. Под образами, за столом, на первом месте сидел куренной атаман.
Когда Никита с Алексеем вошли в курень, казаки уже собрались к ужину и толпою стояли среди комнаты, громко разговаривая кто о чем попало. Всилу протолкались они к атаману между казаками, которые, неохотно подаваясь в стороны от щедрых толчков Никиты, продолжали разговаривать, даже не обращая внимания на то, кто их толкает.
– Здорово, батьку!
– сказал Никита, кланяясь в пояс атаману; Алексей сделал то же.
– Здоровы, паны-молодцы. Чем бог обрадовал?
– Вот кошевой прислал в твой курень нового казака.
– Рад... Ты, братику, веруешь во Христа?
– Верую.
– А что тебе говорил кошевой?
– Поважать старших, бить католиков и бусурманов.
– Добре!
– Говорил стоять до смерти за общину и святую веру, ничего не иметь своего, кроме оружия; не жениться.
– Добре, добре! И ты согласен?
– Согласен, батьку.
– А еще что?
– А после сказали: ты еси попович, так и ступай в Поповичевский курень; там же и казаков теперь недостает.
– Правда, пет у меня теперь и четырех сотен полных: много осталось в Крыму, царство им небесное!.. А что был за курень с месяц назад, словно улей!.. Ну, перекрестись же перед образами и оставайся в нашем товаристве.
Между тем куренные кухари (повара) уставили столы деревянными корытами с горячею кашей и такими же чанами с вином и медом, на которых висели деревянные ковши с крючкообразными ручками - эти ковши назывались в Сечи "михайликами", - разносили хлеб и рыбу, норовя, чтоб она была обращена головою к атаману; принесли на чистой, длинной доске исполинского осетра, поставили его на стябло (возвышение) перед атаманом и, сложив на груди руки, низко поклонились, говоря: "Батьку, вечеря на столе!"
– Спасибо, молодцы, - сказал атаман, встал, расправил седые усы, выпрямился, вырос и громко начал: "Во имя отца и сына и святого духа".