Чекист
Шрифт:
— Что, брат, не выходит?
— Не понимаю, чему ты радуешься? — проворчал Марк, опускаясь рядом. — Возвращаемся ни с чем. Старика и трясти нечего, хитрюга все давно реализовал и перепрятал. Он умрет, не расскажет. Что ж тут веселого?
— Я за Леву рад, — улыбнулся Медведев. — Ну, а насчет клада, так ведь все кладоискатели никогда не теряли надежды, начиная с Тома Сойера и кончая Марком Арбатским. Ну-ка, покажи тетрадочку батьки, что он там изливал?
Прошло
— Любопытно, очень любопытно, — пробормотал он, перечитывая снова и снова какое-то место.
— Переживания психопата, — зевнул Марк.
— Так вот, он нецензурными словами ругает своего адъютанта за то, что тот не мог найти место, где они закопали казну. Под Туркеновкой. Человек, который должен был стеречь ее, погиб от чьей-то пули. В двадцатом году батька приезжал под Туркеновку, искал свою казну и не нашел. Интересно, Марк?
Марк даже подскочил, выхватил тетрадь, перечитал.
— Слушай, ведь адъютантом тогда был тот же Лепетченко! Митя, значит, поиски продолжаются!
Лепетченко спросонок долго не мог припомнить этой истории под Туркеновкой. Но постепенно кое-какие подробности всплыли в его сознании. Он смутно вспомнил полуеврейское, полуукраинское сельцо, где жил тот убитый впоследствии хранитель казны. Где-то у этого сельца, кажется, и была зарыта казна. Где-то... Где-то в Дыбривском лесу!..
Марк вошел в покосившийся домик, состоявший из одной просторной комнаты. Семья обедала. На большом непокрытом столе лежали грудки картофеля в кожуре. Очищенная и нарезанная на кусочки ржавая селедка на листке промасленной бумаги красовалась в центре. Седой горбоносый старик, поджав губы, сосредоточенно очищал картофелину. Молодая женщина с бескровным лицом терпеливо ждала, когда старик начнет есть, чтобы взять и себе и разрешить есть детям — пять курчавых головенок торчали над столом. Ребята, черноволосые, черноглазые и румяные, болтали ногами, перемигивались, перешептывались и хихикали в кулак.
При виде гостя старик отложил картофелину.
— Милости просим. Роза, подай стул.
Марку подали единственный стул, ножки которого разъезжались, как у новорожденного теленка.
— Извините, — с достоинством произнес старик, — мой сын сейчас придет со службы, он писарь в сельсовете, и вы пообедаете вместе с ним.
— Спасибо, — сказал Марк, — я не один. Разрешите моим двум товарищам войти передохнуть?
— Конечно. Роза, табурет!
Когда Лева и Лепетченко вошли в комнату, дети уже сидели по двое на одном месте и Роза с улыбкой
— Хорошая осень, папаша!.. — приветливо сказал он старику.
И тут началось нечто удивительное. Старик с остекленевшими глазами, всхлипнув, стал сползать с кресла. Марк оглянулся и увидел искаженное лицо Розы, делающей какие-то странные знаки рукой. Детские головки над столом исчезли одна за другой. Через мгновение комната опустела.
— Что это? — растерянно сказал Лева.
Спустя несколько секунд что-то странное стало происходить и на улице. Раздался дикий женский крик. Промчалась повозка, в которой, закрывая головы руками, тряслись две женщины. Послышался рыдающий старческий голос, заплакали дети. И поднялся топот множества ног, ржание лошадей, стук повозок. Первым опомнился Лепетченко.
— Дело ясное, меня с Левкой узнали. — Он нехорошо выругался. — В двадцатом мы здесь здорово гуляли! Эх, жалко, недорезали кой-кого!
Лева выбежал на крыльцо. Его появление вызвало бурю воплей, проклятий, плача. Вздымая пыль, волоча за собой жалкий скарб, бежало к лесу по единственной улице население села. Он стоял неподвижно, глядя вслед бегущим, и жалкая, растерянная улыбка так и не сползала с его лица.
В комнату он вернулся постаревшим на десять лет, сгорбившись, тяжело опустился на лавку. Молчали долго.
— Надо уходить, пока не сцапали, — сказал Лепетченко.
Вошла старуха. Вгляделась в Лепетченко, низко поклонилась.
— Здравствуй, Иван. Люди бегуть, кричать: «Погром будет, Махно приехал». Я думала брешуть. Выходит, правда. Слава богу!
— Карасиха!..
— Признал, — с удовольствием сказала старуха.
— Левка, Марк! Это ж мать нашего казначея! — Лепетченко захохотал, затанцевал. — Вот удача! Она. Она должна знать. — Он схватил старуху за руки, оттащил от двери и зашептал: — А ну говори, где прятал сын твой наше добро? Знаешь? Где? Говори, старая!
— Хто же его знает, — удивилась старуха. — Вин мени не казав.
— Брешешь, ведьма! Говори. Пытать буду. Шкуру с живой спущу. Все скажешь!
— За що ж, Ванюша? — испуганно зашептала старуха.
— Оставь, Иван, — потянул его за руку Марк.
— Она у меня заговорит! — продолжал Лепетченко, глядя на старуху налитыми, бешеными глазами.
Лева молча встал, подошел к Лепетченко, уставился на него.
— Ты чего? — покосился на него Лепетченко и отодвинулся.