Череп императора
Шрифт:
— А дальше?
— Ну, дальше… Главный их… Бритый такой, с мордой и в пиджаке…
— Дима, — подсказал я.
— Может, и Дима, — согласилась Анжелика, — мне он не представлялся. Стал звонить кому-то по радиотелефону. Поболтал минут пять и велел ехать на Невский. Минут сорок мы сидели в машине, дожидались, пока ты накачаешься своим пивом, а потом… Короче, ты и сам знаешь, чего там было потом. Вышел ты из бара на Думской, Дима говорит: «Вон он, ребята, давайте его в машину». — Анжелика отхлебнула из своего стакана и добавила: — Думаю, что если бы ты не принялся
— То есть ты их не знаешь? — настаивал я. — И вовсе они тебе не приятели?
— Нет, Стогов, у тебя точно температура! Не знаю, конечно! С чего ты это взял? Параноик! После того как они рубанули тебя дубинкой по башке, вся их компания принялась впихивать твое бездыханное туловище в автомобиль. И так пихали, и этак — тесно. Короче, высадили они меня, прямо под дождь высадили. Езжай, говорят, домой, потом договорим. Пришлось тачку ловить. Те еще джентльмены.
Я налил себе водки, добавил в стакан холодного «Спрайта» и отхлебнул. Коктейль получился незамысловатый, но довольно сносный. То, что рассказала Анжелика, было, конечно, интересно, но абсолютно бесполезно. Все-таки в душе я надеялся, что смогу вытащить из нее что-нибудь, подтверждающее или опровергающее мою версию.
— А кроме бумаги они что-нибудь у тебя просили? — наконец сказал я.
— Говорю же — нет. Даже за коленки не трогали. Только бумага их и интересовала. Дима этот… или как там его… все орал, что Ли, перед тем как загнуться, отдал мне какие-то свои бумаги. Кретин. Ты же, Стогов, видел — ни хрена он никому не отдал. Как ушел в туалет, так и все. Не было у него тогда никаких бумаг.
— Были, — сказал я. — Были у него бумаги, но оставил он их не тебе, а мне.
— Тебе? — широко распахнула глаза Анжелика. — Когда он успел?
— Сдал по дороге в клубную камеру хранения. Там они и лежали, пока я вчера их не забрал. Ты же знаешь этих пижонов из «Мун Уэя» — репутация клуба превыше всего. Удавятся, но не тронут вещь клиента. Эти бумаги могли бы там целый год лежать, и никто бы их не тронул. Покойный дружок твой был не дурак…
Я допил свой коктейль, смешал еще и снова выпил. Ощущалось дикое желание хоть с кем-нибудь обсудить все, что случилось со мной за последние дни. Сходив в комнату, я принес на кухню конверт с бумагами и бросил его Анжелике на колени.
— На, полюбуйся. Эти бритые красавцы хотели получить от тебя вот это.
Анжелика аккуратно раскрыла конверт, вынула листки и подробно, с обеих сторон их рассмотрела. Листок с мантрой Кострюкова она разглядывала особенно тщательно — так, словно могла прочесть эти чертовы тибетские загогулины. Глядела она на листки удивленно и непонимающе, но в то же время так, словно проверяла — а все ли на месте?
— Что это за бред собачий? — наконец спросила она. — На кой все это добро тупорылым отечественным бандитам? Ты чего-нибудь понимаешь?
— Теперь понимаю.
— Ну и что все это значит?
Я посмотрел на нее и на разложенные по столу листки. Смешал себе
Я говорил долго, наверное, больше получаса. Анжелика слушала не перебивая. Я рассказал ей о тибетском боге Махакале и его земном воплощении — сепаратисте Джи-ламе, которому монгольские революционеры вырезали его кровожадное сердце. О ленинградском востоковеде Кострюкове, который верил во всесилие гневного тибетского бога, но все же привез в город свою этнографическую коллекцию, среди экспонатов которой было спрятано что-то ценное, за чем приехал в Петербург ее, Анжеликин, друг Ли Гоу-чжень. Рассказал я и о том, наконец, что после того, как Кострюков был расстрелян, коллекция затерялась и теперь никто не знает, куда делась эта ценность, но хотели бы об этом узнать.
По ходу рассказа я все увеличивал в своем коктейле долю водки, одновременно сокращая долю «Спрайта». Так что к концу этой захватывающей истории язык у меня довольно ощутимо заплетался, а перед глазами здорово плыло.
— В общем, короче говоря, — стал закругляться я, — к сегодняшнему полудню я понял в этой истории почти все. Кроме двух вещей. Во-первых, что именно привез сюда из Тибета Кострюков. А во-вторых, куда он это «что-то» дел.
— А сейчас? — как бы невзначай спросила Анжелика.
— А сейчас я знаю все. Вообще все! — сказал я и гордо посмотрел на собеседницу. Лицо ее, особенно в полумраке кухни, рассмотреть не удалось. Все вокруг расплывалось и теряло четкость очертаний.
— Ну и что же это за сокровище?
— Главное на свете сокровище — это длинноногие блондинки, — доверительно сообщил ей я.
— Да ладно тебе, Стогов, — поморщилась Анжелика. — Давай рассказывай, нечего из себя Шахерезаду строить…
— Грубая ты, — обиделся я. — Не женственная. Где ласковое слово «пожалуйста»? Где просительные интонации?
— Сто-огов, — угрожающе протянула Анжелика. — Кончай занудничать. Не надо меня в себе разочаровывать.
— Меня… В себе… Как ты сказала? А-а! Понял! Ну, ладно, скажу. Но только из горячей к тебе любви… Вообще-то это бриллиант. Я узнал об этом только сегодня. Мне в больнице сказал этот… подстреленный… Молчанов. Скорее всего, какой-то крупный брюлик из награбленных Джи-ламой у китайцев. Наверняка очень крупный и охрененно дорогой. Недаром все из-за него с ума сходят. А я вот схожу с ума исключительно по тебе. Не веришь? Могу доказать!..
— Да хватит тебе, — махнула рукой Анжелика. — Скажи лучше, где он теперь, этот брюлик?
— Не скажу. Угадай сама. Я же угадал, — сказал я и вознамерился было смешать себе еще один коктейльчик, но разлил «Спрайт» по столу и чуть не опрокинул бутылку с водкой. Анжелика достала мне из холодильника новую банку «Спрайта» и вытерла стол.
— О’кей, Стогов, все уже поняли — ты великий сыщик и еще более великий мастер заплести детективную интригу. Ты классно выстроил сюжет, аудитория доведена почти до оргазма. Хватит кочевряжиться, пора открывать секрет. Так где же брюлик?