Через лабиринт

Шестаков Павел Александрович

Ошибка же Мазина заключалась в том, что он считал путь этот довольно длинным, и предполагал, что есть еще время пересечь его. Это была ошибка, но не вина. Виновата была Аллочка, которая скрыла главное. Главное и еще одну мелочь. Впрочем, мелочей в подобных историях не бывает. Знай Мазин эту мелочь, главное открылось бы ему почти наверняка. Но он поверил Аллочке, когда она сказала, что живет в общежитии. А это было правдой лишь частично. И "кожаный" имел на этот счет более точные сведения. Поэтому, когда он зашел в

общежитие, его ничуть не удивил ответ вахтера:

– Нету ее.

Вахтер, седоусый старик в наглухо застегнутом толстом черном френче, сидел за своим столиком и пил крепко заваренный чай.

– Я знаю, где она? Я ей не сторож. Я за общежитие в ответе, за народную собственность, а за девчонками пусть воспитатели смотрят. А ты кто такой, что ее спрашиваешь?

– Брат я, папаша, двоюродный.

– Бра-а-ат...
– протянул дед подозрительно.
– Знаем мы вашего брата! Хорошо еще, если в загс позовет, а то и под куст в парке.

– Ну, ты это, дед, брось! Тебе толком говорят: брат я. Ждать мне некогда: проездом я, понял? Где ее комната? Записку я Алке оставлю.

Вахтер посмотрел на шоферскую куртку и загорелое лицо "кожаного" и уступил. Через несколько минут тот разговаривал с Катей, что жила вместе с Аллочкой. Но говорил он уже другое:

– Вот что, сестренка, от Эдика я. Знаешь такого? С Аллой поговорить нужно вот так...
– Он провел ребром ладони по толстой шее.

"Кожаному" и в голову не пришло, что Аллочка могла не довериться подруге. Он в такие тонкости не вдавался и оказался прав. Но хотя точного адреса заболевшей тетки, у которой последние дни ночевала Аллочка, Катя не знала, все же помнила улицу и ближайшую трамвайную остановку: с год назад они заходили к этой тетке вместе.

Сведения эти "кожаного" вполне устраивали. Он вышел из общежития веселый, сел в машину, потому что действительно был шофером, и погнал на Казахстанскую. Улица эта находилась в районе частной застройки, и соседи тут хорошо знали друг друга.

– Мамаша!
– "Кожаный" остановился возле скамейки, где две немолодые женщины лузгали семечки.
– Где Козловых дом будет?

– А вон, сынок, с голубыми ставнями.

– Спасибо, - сказал "кожаный" и поднял боковое стекло.

Мимо флигеля с голубыми ставнями он проехал не спеша, так что успел прочитать на воротах фамилию домовладельцев.

– Ну, ты глянь, вот бестолковый парень! Мимо проехал!
– посетовали тетки на скамейке.

Преследуя Аллочку, "кожаный", как и Мазин, думал, что Эдик унес ноги подальше и переписывается с ней на теткин адрес.

Однако дело обстояло иначе.

Поговорив с Мазиным, Аллочка села в трамвай и, убедившись, что за ней больше никто не следит, попыталась обдумать происходящее. Было это нелегко, но кое-что ей удалось. Во всяком случае, с трамвая она сошла спокойная и решительная.

В ближайшем магазине купила бутылку водки, две пачки дорогих папирос и банку шпрот, положила в сумку и с покупками направилась на Казахстанскую.

Собака за забором загремела было цепью, но, узнав Аллочку, притихла. Калитку открыла тетка.

– Здравствуйте, тетя Даша. Ну, как тут у вас?

– Да все так же.

Тетка выглядела не столько больной, сколько недовольной. Говорить она больше ничего не стала, а молча повернулась и зашлепала задниками стоптанных туфель по дорожке, что вела к дому. Аллочка направилась следом, но не в дом, а обошла его и постучала в маленькую дверку легкой пристройки - не то сарая, не то летней кухни.

– Ты, что ли?
– послышался хриплый голос.

Звякнула щеколда, и Аллочка оказалась в помещении с окнами, прикрытыми ставнями. Здесь, рядом со столярным верстаком, стояла железная койка. Человек, открывший дверь, тут же улегся на смятую постель. Наверно, и Мазин не сразу узнал бы в нем Эдика Семенистого.

В этом Эдике не было ни малейшего лоска. Вместо модных полубачек небритая, взлохмаченная щетина, осунувшееся, побледневшее лицо. Даже колечко уже не поблескивало, а как-то пожухло и болталось на похудевшем пальце с нестриженым, грязным ногтем.

– Водки принесла?
– спросил Эдик тускло. Чувствовалось, что вопрос этот задает он не впервые, но на положительный ответ не надеется.

– Принесла.

Эдик приподнялся недоверчиво. Алла достала бутылку, папиросы и шпроты, поставила на верстак.

– Сейчас у тетки возьму поесть.

– Не надо. Я не голодный. Ничего не надо.

Выпил он жадно, отдышался, взял одну рыбку, пожевал.

– Вроде полегчало, - сказал удовлетворенно.
– Выпьешь со мной?

Алла покачала головой:

– Мне на нее смотреть противно.

– С каких это пор?

– С нынешних. И тебе в бутылку заглядывать нечего.

– Ну-ну... Командуешь! Думаешь, как посадила меня в эту конуру, так я уже в подчинении у тебя? От такой жизни денатурату напьешься, не то что "белой головки".

– Не я тебя сюда посадила, а глупость твоя.

– Знаешь...

– Ладно, не психуй! Послушай-ка, что я тебе скажу.

– Еще что-нибудь на мою голову выдумала?

– Я сейчас с Мазиным разговаривала. Помнишь такого?

Эдик отставил стакан:

– Заложила?

– Дурак! Сам он меня нашел.

– Да тебя-то он Откуда знает?

– Он, по-моему, все знает. Кроме того, что ты здесь сидишь. Думает, уехал, а я знаю куда.

– Ну, а ты что?

– Да ничего. Сказала, если напишешь - сообщу.

Семенистый улыбнулся:

– Правильно. Ты голова все-таки.

– Эдик! Ты меня любишь?

Он потер кулаком небритую щеку:

– Сейчас до этого разве?

Аллочка поднялась с табурета: