Черное колесо
Шрифт:
Я сказал:
– Тоже – ерунда. На ней сказывается напряжение. Оно на всех нас сказывается. Как ведёт себя Чедвик? Я его не видел.
Мактиг улыбнулся.
– Слишком хорошо. Я его ненавижу, но вынужден признать, что в нём есть кое-что.
И с этими словами он вышел.
Если Пен и беспокоилась за отца, мне она этого не говорила. Она помогала мне – море больше никого не отняло у нас, но почти у всех были ушибы и небольшие раны. Пен была рядом, спокойная, ясноглазая, сочувствующая и бесстрастная. Сватловы, оба, чуть не умерли от страха и были совершенно бесполезны; Бурилов –
Больше всего меня удивило, как реагировала на опасность леди Фитц-Ментон. Она цеплялась за надежду с чувством, которое я могу определить только как страстное самообладание. Временами отступая в убежище своей веры, она вновь появлялась оттуда, как жрица, с формулами молитв и бесконечной верой в божественное вмешательство, которое обязательно спасёт её.
– Буря не может повредить мне, море не может повредить мне, я часть Господа, и ничто не может причинить мне вред, я часть Господа, и поэтому не могу погибнуть.
Снова и снова повторяла она эту и другие фразы, абсолютно убеждённо, сжав руки, закрыв глаза. Это было чрезвычайно интересно: любопытный психологический феномен, за которым я внимательно наблюдал, чтобы сделать подробный отчёт для Кертсона, если нам удастся спастись. Это походило на формулу покойного доктора Кюза: «С каждым днём я становлюсь все лучше и лучше». Во всяком случае, эта процедура оказалась отличным средством против страха.
А Дебора оставалась невозмутимой: надёжная, как скала, перефразируя её собственное выражение. Спокойная, безмятежная, она заботилась о леди Фитц и Флоре Сватлов. Разумеется, огня в печи не было, так что готовить пищу было невозможно. Но Слим и Дебора умудрились из консервов соорудить нечто съедобное. Во время одного из самых сильных ударов шторма я сказал ей:
– Вы как будто не боитесь утонуть, Дебора. Почему? Или вам помогает ваше второе зрение?
– Знаете, доктор Фенимор, – она перешла на свой шотландский диалект, искоса глядя на меня, – возможно, в этом что-то есть. Есть вещи похуже, чем утонуть в открытом море; но я не думаю, что для корабля это лучше. Утонем ли мы или нет, все это предопределено изначально и мы не можем изменить предначертанного.
– В таком случае, – несколько раздражённо заметил я, – если мы не можем ничего сделать, не лучше ли просто лечь: пусть корабль сам тонет или выплывает?
– Но ведь это тоже предначертано, – оживлённо ответила она и пояснила: – Если предначертано, чтобы вы легли и сложили руки, вы ляжете и сложите их. Если предначертано, чтобы вы их использовали, вы не сможете их опустить. Вы ничего не можете сделать, что не было бы предначертано. Ничего.
– У меня больше нет вопросов, – сказал я, рассмеявшись.
– Но я ещё кое-что скажу, – произнесла Дебора, когда я собирался выйти. – Скажу вам истинную правду. Это подсказало мне второе зрение. Корабль переживёт бурю. Он не потонет, пока…
– Пока что? – подтолкнул я, видя, что она колеблется.
– Пока дьявол не дождётся своего дня, – мрачно сказала Дебора. – Пока не дождётся своей победы. Помните об этом, доктор Фенимор, и пусть это вас утешает.
Она мрачно, так же как и говорила, выпрямилась и вышла своей нелепой
Вскоре после этого ураган нанёс нам последний и самый тяжёлый удар. Именно он открыл дверь для того зла, что обрушилось на нас.
На пороге каюты появился мокрый Мактиг.
– Бенсон ранен! – закричал он. – Мы отнесли его в его каюту. Идёмте быстрее!
Пока мы пробирались по коридору, он объяснял:
– Нас развернуло волнами. Брус сорвался, протаранил рулевое колесо и ударил Бенсона. Не знаю, насколько серьёзно он ранен, но сейчас он без сознания. К счастью, как раз закончили сооружать штормовой якорь. Но если он не удержит – Боже, помоги нам!..
Бенсон лежал на койке, над ним склонилась Пен, у ног его стоял Чедвик, Я невольно бросил взгляд на портрет старого капитана. Лицо человека на постели постарело. Черта за чертой оно стало лицом с портрета. Все мелкие различия исчезли. Тот же тонкогубый неулыбчивый рот, те же глубокие складки от раздувающихся ноздрей к углам рта, те же запавшие глаза, окружённые паутиной крошечных морщин.
Я осмотрел Бенсона. На затылке вздулась большая шишка, но не было никаких следов пролома. Единственная открытая рана – трёхдюймовый порез над правой лодыжкой. Сердце бьётся ровно, дыхание ровное, глубокое и правильное. Я решил, что в его состоянии больше всего виновато нервное истощение, и удар по голове лишь приблизил обморок, который все равно случился бы. Конечно, было лёгкое сотрясение, и он некоторое время будет хромать, но ему повезло, и дольше он проспит, тем лучше. Я поделился с Пен этим мнением. Он встала и вышла – наверное, в одиночестве поплакать от облегчения. Я ввёл Бенсону успокоительное, перевязал рану и сел рядом.
Два часа спустя мы вышли из урагана так же внезапно, как оказались в нём. Море продолжало штормить, но было уже относительно спокойно, и едва стих высокий гул ветра, словно густое масло разлилось по нашим нервам. Большой парусиновый мешок – плавучий якорь – держал нас, направляя нос корабля против ветра и волн
Бенсон продолжал спать. Даже в глубоком сне его лицо не смягчалось, оставаясь жёстким, напряжённым и старым. Очень старым. Лицо с портрета.
4. ГАВАНЬ БЕНСОНА
Семьдесят часов спустя мы увидели остров; вначале как чёрточку на краю моря, как полоску слабого свечения на фоне голубого неба у самого горизонта. Когда мы приблизились, мираж приподнял остров, показались белые утёсы, песчаные пляжи и гигантские заросли; ещё ближе – и остров превратился в голубую полосу в двадцати милях от нас.
Часов двадцать Бенсон крепко проспал. Характерно, что, проснувшись, он прежде всего послал за капитаном Джонсоном и расспросил его о состоянии «Сьюзан Энн». Только после этого послал за мной и стал расспрашивать о своём собственном состоянии. Лицо его приобрело прежнее своё выражение. Большинство признаков возраста исчезло, морщины стали не столь глубоки, глаза меньше западали, И голос стал прежним, звучным, ничего общего со скрипучим, слегка завывающим голосом старого капитана; и из речи исчезли старинные обороты.