Черное сердце

ван Ластбадер Эрик

– Вот так-то, – сказал Мурано. – Если я скажу, что я сильнее тебя, это будет правдой. Но если я скажу, что ты не можешь справиться со мною только потому, что я использую силу своих мускулов, это будет неправдой. Можешь ты мне объяснить, в чем разница?

Сок честно признался, что не может.

– В бою, – продолжал Мурано, – человек превращается в единое целое. Но это – не внутреннее состояние. Истина слишком необъятна, поэтому слушай меня внимательно. Если ты это поймешь, ты справишься и со всем остальным, с более высокими ступенями постижения.

Если ты смотришь на противника и думаешь: «Вот сейчас я сделаю

рукой это», – считай, ты уже побежден. Существует нечто, именуемое реактивной агрессивностью. Она есть в каждом человеческом существе, но суть ее не изучена и не понята до конца, – Мурано поднял палец, призывая к вниманию. – Вот, например, ты ведешь автомобиль. Автомобиль получает удар, начинает вертеться на месте, затем переворачивается, – палец Мурано очертил в воздухе несколько кругов. – Машина взрывается, она объята пламенем, ситуация становится критической. И мозг оценивает ее посредством ощущений, выносит суждение и соответственным образом реагирует.

Твоя рука ударяет в дверцу с такой силой, что металлические пружины отпускают замок и ты выпрыгиваешь. Происходит ли это потому, что у тебя – необыкновенно сильные мышцы, тело культуриста? Или потому, что ты тщательно продумал путь к спасению? Нет, – Мурано покачал головой, – Тебе удалось выбить дверь, потому что твой организм почувствовал опасность, смертельную опасность. Нечто примитивное, глубинное продиктовало тебе то самое спасительное движение. Твое существо обрело невероятную для тебя силу, источник которой – стремление к выживанию. И это – реальность. Такое случается каждый день. Вот что называется реактивной агрессивностью, и человек вполне может научиться пользоваться этой силой по собственному желанию.

Это и есть кокоро. И верь мне, когда я говорю, что больше никто в мире не сможет научить тебя этому методу борьбы. Ты можешь научиться многим методам от многих сэнсеев – это хорошо. Ты молод, а я поощряю в молодых стремление к экспериментам.

Но сам дух: убивающий дух – он здесь. Я прошу тебя только о безраздельном внимании. Остальному научит тебя время. Но слепой вере в этой науке места нет. Ты смотришь, ты слышишь, ты чувствуешь. И ты учишься. Это единственный способ, которым можно постичь кокоро...

А теперь начнем.

Вряд ли стоит говорить, что с этого момента жизнь Сока изменилась полностью. С ним произошла метаморфоза. Он нашел в себе – или, точнее, Мурано помог ему обнаружить – свое животное начало. Оно было агрессивным, жестоким, и как, ему казалось на первых порах, пугающе примитивным. Поначалу он ощущал его биение в себе, его трясло, как в лихорадке. Как будто выпустили из клетки огромного льва. Он чувствовал его запах, он почти физически его ощущал.

И он пытался бежать от него.

В попытках оттолкнуть, убежать от своего нового "я" он чуть не погубил себя. И в это время никто не мог пробиться к нему, даже Мурано. Он вел смертельную битву с самим собой, и, в конце концов, спас его от поражения только Сам.

Именно Сам увел его из временного лагеря в Барае в джунгли, и там, где их слышали только птицы и видели только мартышки, вывел брата из внутреннего тупика.

– Оун, – прошептал он ему голосом, которым разговаривал с Соком, когда тот был малышом, – оун, – Сам обнял младшего братишку. Оба тяжело дышали. – Можешь ты объяснить мне, что с тобой происходит?

Сок долго молчал. Он сидел,

привалившись к стволу баньяна, черная форменная рубашка сбилась на спине. Отсутствующим взглядом глядел он в изумрудную зелень джунглей.

– Мурано показал мне кокоро, – наконец произнес Сок. Голос его тоже изменился: стал ровнее, глубже. – Суть существования, – он повернулся, глянул брату в лицо. – Ты был прав, когда сомневался в учениях Преа Моа Пандитто. Буддизм – еще не все.

– Зато теперь ты считаешь, что кокоро – это все.

– Нет, – Сок покачал головой. – Нет, я так вовсе не думаю, – он ладонью стер пот со лба. – Но Мурано показал мне ту часть меня самого, о существовании которой я не знал. Не понимал, – он сжал руку Сама. – Ты же знаешь, я видел твою ярость, но не понимал, откуда она. Я не понимал, почему ты так рассержен. Что произошло, почему тебя обуревают такие чувства.

Но потом я понял, что во мне тоже живет ярость. Просто я никогда не мог выразить ее так непосредственно, как выражал ты, – лицо Сока было печально. Казалось, он вот-вот расплачется. – Я не мог объяснить этого, но когда мы участвовали в бою, когда мы вот так убивали... не знаю, это мне нравилось. Тогда моя ярость принимала форму, находила цель и исходила из меня. Можешь ты это понять?

– Да, – без колебаний ответил Сам. – Наша жизнь трудна, она полна опасностей. По правде говоря, а даже и не предполагал, что все будет именно так. Страх, смерть поджидают нас за каждым углом, словно злобный кмоч. И теперь я даже рад, что все вышло наружу. Для меня так лучше, потому что теперь я могу сам что-то делать, решать. Я ведь никогда не был болтуном.

Сок глядел на вершины деревьев. Кругом были непроходимые джунгли, но он знал, что там, за ними – рисовые террасы, дамбы, подобие цивилизации.

– Сам, – тихо сказал он, – меня пугает тот человек, в которого я превратился. Мне страшно, что такой я – тоже я.

– Но это действительно ты, оун. И ты это знаешь, – Сам стиснул руку младшего брата. – Ты – не абсолютное зло, Сок, если именно это тебя тревожит. И никто из нас не является носителем абсолютного зла.

Но Сока все же обуревали сомнения: он уже навидался всяких ужасов. Его преследовало воспоминание о монахе из Ангкор Тома: ярость, с которой избивали того монаха, клокотала, рычала и в нем, словно сторожевой пес, готовый выполнить любую команду хозяина. Тогда, добив монаха, солдаты соорудили крест и пригвоздили к нему истерзанное тело. «Это знак того, – объявил Рос, – что здесь теперь суверенная территория Чет Кмау. – И, воздев к небу винтовку, провозгласил: – А это – наш символ».

Нет, думал Сок, оружие не может быть эмблемой новой Кампучии. Но сколько б ни старался, он не мог отогнать от себя эти воспоминания. На месте монаха вполне мог быть Преа Моа Пандитто: его спасла только милость Амиды Будды. Но она не спасла того монаха, жившего в мире и учившего миру сынов Кампучии, растерзавших его. Так какого же зверя спустила Кампучия с цепи?

Но словами он эти свои мысли выразить не мог, он не мог признаться в них даже собственному брату. А сомневался он все же потому, что насилие, террор были в прямом противоречии с тем, что он впитал в себя с молоком матери – с буддизмом. Он в течение восьми лет проникался учением, даже не думал, какое место занимает оно в окружавшем его мире.