Черное сердце

Блэк Холли

Лила поднимает брови:

Хочешь знать, все ли у меня хорошо?

Ты убила человека,

говорю я. — А перед этим сбежала от меня, когда мы… думал, что ты, возможно, расстроилась.

А я и расстроилась. — Она долго молчит. Потом начинает расхаживать взад-вперед. — Даже не верится, что ты произнес такую речь. Не верится, что ты едва не погиб.

Ты меня спасла.

Да! Именно! — Лила осуждающе тычет в меня

пальцем. — А если б нет? Если бы меня там не было? Если бы я не догадалась, что это ты? Что, если бы федеральный агент решил, что у кого-то еще есть еще больший зуб на Паттона, чем у моего отца?

Я…,

втягиваю воздух, а потом медленно выдыхаю. — Наверно, я бы… умер.

Точно. Нельзя строить разные планы, в результате которых тебя могут убить. Того гляди какой-то из них и сработает.

Лила, клянусь, я ничего не знал. Я ожидал, что будет трудно, но даже не догадывался насчет агента Джонса. Не ожидал от него такого. — Не хочу говорить о том, как мне было страшно. О том, что считал, будто мне не спастись. — Это в мои планы не входило.

Говори что хочешь, но это полный бред. Конечно, ты огорчил кое-кого из официальных лиц. Притворился губернатором штата Нью-Джерси и признался в совершении преступлений.

Не могу больше сдерживать улыбку, которая играет в уголках моих губ. — Ну что,

спрашиваю,

как это было?

Лила качает головой, но тоже улыбается. — Классно. Транслировалось по всем каналам. Говорят, теперь вторая поправка ни за что не пройдет. Доволен?

Тут меня осеняет:

А если бы на него совершили покушение, то…

Пожалуй, ты прав,

хмурится Лила. — Тогда ее бы с легкостью пропихнули.

Слушай,

встаю и подхожу к ней. — Ты права. Больше никаких идиотских схем и безумных планов. Правда-правда. Буду паинькой.

Лила смотрит на меня — явно пытается понять, говорю ли я правду. Кладу руки ей на плечи и надеюсь, что она не оттолкнет меня, когда я прижмусь губами к ее губам.

Лила тихо вздыхает, запускает руку мне в волосы и резко дергает. Поцелуй получается безумный, до синяков. Ощущаю вкус ее губной помады, чувствую ее зубы, упиваюсь ее судорожным рыдающим дыханием.

Все хорошо,

говорю я, не отрывая губ, повторяя ее собственные слова; крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. — Я здесь.

Лила прижимается макушкой к моей шее. Голос ее настолько тих, что я едва улавливаю слова:

Я застрелила федерального агента, Кассель. Мне придется на время уехать. Пока все не устаканится.

О чем ты? — От ужаса я резко глупею. Хочется верить, что я ослышался.

Ну это же не навсегда. На полгода, может, на год. К тому времени как ты закончишь школу, все, скорее всего, наладится, и я смогу вернуться. Но это означает, что…ну, не знаю, к чему это нас приведет.

Обещания мне не нужны. Ведь мы даже не…

Но ты не должна уезжать,

говорю я. — Это все из-за меня. Я во всем виноват.

Лила выскальзывает из моих объятий, подходит к туалетному столику и промокает глаза салфеткой. — Не один ты способен на жертвы, Кассель.

Когда она оборачивается, я вижу под глазами следы размазанной туши.

Я попрощаюсь перед отъездом,

говорит Лила, опустив глаза в пол, разглядывая затейливый узор ковра — вероятно, дорогого до безумия. Потом она смотрит на меня.

Надо бы что-то сказать о том, как я буду по ней скучать, или что пара месяцев — это ерунда, но меня охватывает такая ярость, что горло сжимается, и я не в силах говорить.

«Так нечестно!»

Хочется мне закричать на весь свет. — «Я только что выяснил, что она меня любит. Все только начиналось, все было идеально, а теперь все снова идет коту под хвост».

Мне так больно, что хочется орать. Я устал от боли.

Но, поскольку я знаю, что такие вещи не стоит говорить, умудряюсь промолчать.

Тишину нарушает стук в дверь. Минуту спустя входит моя мать и говорит, что нам пора ехать.

Стэнли отвозит нас домой.

Глава семнадцатая

На следующее утро, встав, я обнаруживаю внизу Баррона — он жарит яичницу. Мама в халате сидит за столом и пьет кофе из треснутой фарфоровой кружки. Копна черных волос закручена в колечки и сколота заколками, а сверху повязан яркий платок.

Она курит сигарету и стряхивает пепел в голубую стеклянную пепельницу.

Кое-чего мне точно будет не хватать,

говорит она. — Ну, конечно, быть пленником никому не понравится, но если тебе так и так придется сидеть взаперти, то уж хотя бы… а, привет, милый. Доброе утро.

Зеваю и потягиваюсь, подняв руки вверх. До чего же хорошо снова надеть собственную одежду, вернуться в свое тело. Джинсы ужасно удобные, старые и поношенные. Не могу даже думать о том, чтобы надеть сейчас форму.

Баррон вручает мне чашку кофе.

Черный, как твоя душа,

усмехается он. На нем черные штаны в обтяжку и остроносые ботинки. Волосы в лихом беспорядке. Глядя на него, можно подумать, что ему ни до чего и дела нет.

Молоко закончилось,

сообщает мне мама.

С благодарностью делаю большой глоток кофе. — Могу сбегать, купить.

Правда? — Мама улыбается и убирает мои волосы со лба. Позволяю ей это сделать, только зубы стискиваю. Ее обнаженные пальцы касаются моей кожи. Хорошо, что ни один из амулетов не треснул. — Значешь, что говорят о кофе турки? Он должен быть черным как ад, крепким как смерть и сладким как любовь. Разве не мило? Услышала эти слова еще в детстве, от вашего деда, и запомнила навсегда. Но, к сожалению, я все равно люблю молоко.