Черные пески
Шрифт:
– Да, тогда-то я не влюбился, все мысли только о службе были. Потом уже, через два года. Приехал с ваддарской границы в компании таких же бестолочей. Вояка! Герой! Мундир повыше локтя прострелили, так я новый не хотел, велел этот заштопать. Да… почудили мы тогда изрядно. Ну а с Полиной встретился у кого-то из столичных знакомых. Нас тогда часто приглашали. Девушки, опять же, заглядывались. Правда, теперь твоя мать утверждает, что не она меня заманила, а я ее осаждал. Да ладно! Запомни, спорить с женщиной по такому поводу - самое глупое
– А насчет рода Кота мама права, - хмыкнул Темка.
– Да, - согласился отец.
– Сынок, ты помни о ней, ладно?
Плащи со змеями помогали в Роддаре - их владельцам оказывали почет и уважение, давали лучше места за столом и комнаты на постоялых дворах.
В Миллреде роддарские плащи вызывали любопытство. Вот и в этой деревушке они не оставили равнодушной хозяйскую дочку. Она крутилась перед гостями, постреливала глазками, поводила плечиком под расшитой маками рубахой; благо, мать возилась в хлеву и пригляду не было. Дымок отвечал охотно, и вскоре девчонка почти забыла о втором нелюдимом госте. Митька забился в угол, положил на колени книгу, подаренную Хранителем, и сделал вид, что читает.
Княжич думал, что путешествовать с Дымком будет проще и интереснее, чем под охраной, неся на лице метку заложника. Но все оказалось сложнее. Тогда на долю илларцев доставалась жалость с примесью ненависти. Когда ездил с туром Весем, встречал настороженность. Сейчас в любом миллредском доме их принимали как желанных гостей.
Митька чувствовал себя вором.
Меж тем Оленка, хозяйская дочка, начала перемывать посуду. Дымок пристроился рядом, точил по ее просьбе нож.
– Пойдемте, - певуче зазывала Оленка, поглядывая на роддарца.
– Мы костры жечь будем, песни петь. У нас же не просто так, у нас Динка петь будет.
– А кто такая Динка?
– спросил Дымок.
– Так внучка нашей медуницы. Ну, пойдете?
– А чего же не пойти. Митька, эй, глаза протрешь. Да оторвись ты, пойдем, сходим.
Оленка смотрела бесхитростно, по-детски выжидательно, и видно было, как ей хочется заявиться на посиделки с двумя такими кавалерами.
– Пойдем, - постарался улыбнуться Митька.
– А Динка эта - хорошенькая?
– поддразнивая, спросил Дымок.
– Будет, - кивнула Оленка.
– А пока - я лучше. Внучка медуницы оказалась тощей и угловатой, как обычная тринадцатилетняя деревенская девчонка. Вот только волосы - длинные, густые, цвета гречишного меда, выделяли ее среди прочих.
Как обычно бывало, поначалу не пели. Шушукались и хихикали нарядные девушки, причмокивали, катая во рту медовые тянучки. Степенно переглядывались парни, не пожалевшие ради такого вечера парадные рубахи: нужно же показать перед гостями, что они не лыком шиты, а кавалеры хоть куда. В других местах стоило бы опасаться, а ну как намнут приезжим бока - так, для порядку. Но в Миллреде гостей не тронут, пока, конечно, они будут вести себя вежливо.
Но вот вскинула Оленка голову, бросила
Я на камушке сижу, Туесок в руках держу.
Девушки подхватили дружно:
Подойди ко мне, милок, Спробуй, милый, мой медок.
Миллредские песни были похожи на илларские и на те, что пели на берегу моря или в ладдарской деревушке. Везде девушки просят у Дайны послать им суженого или жалуются Матери-заступнице на неверного возлюбленного, готовы позлить наглеца частушкой или подбодрить намеком робкого ухажера. Низались песни одна на другую, голос Динки вплетался в них робко, как позволительно младшей при такой певунье Оленке.
Кострам уже скормили весь хворост. Вечерняя прохлада заставила девушек закутаться в расшитые пчелами и цветами платки.
– А теперь ты спой, Динка, - попросила Оленка.
– Для гостей спой.
У девочки был тонкий, хрупкий голосок, казалось, без опоры низкого, бархатистого Оленкиного, он сорвется. Но нет, вытягивала - совсем безыскусно, но очень мило; в общем-то, ничего удивительного в ее пении не было.
Динка пошла вокруг костра, но напрасно другие пытались поймать ее взгляд - внучка медуницы встала перед гостями. Митька вдруг перестал понимать слова, да они были и не нужны, как не требовались, скажем, от клавесина или флейты. Тихий вздох тоже был как музыка, но означал - песня закончилась. Динка улыбнулась, погладила Дымка по волосам.
– Ой ты какой! Всех любишь - и никого. Сегодня, вон, Оленка по нраву, а завтра и не вспомнишь.
У костра засмеялись, а певунья горделиво повела подбородком, тронула ладошкой затейливо уложенную и перевитую лентой косу.
– Но смотри, зацепит сердце какая красотка, живота не пожалеешь, лишь бы она твоей была. Отча-а-аянный, - протянула Динка с укором и восхищением.
– Эй, Оленка, а он тебе как, по нраву?
– крикнул кто-то из девушек.
– Все вам расскажи, - фыркнула та.
– А ты другой.
– Внучка медуницы повернулась к Митьке.
– Тебе всех не надо, тебе одну, и чтобы любила. Но ты глупый. Тебя любят, а ты не видишь.
– С чего ты взяла?
– Песня сказала.
– Ну и кто же меня любит? Пожала угловатыми плечиками:
– Сам ищи.
Ерунда, хотел отмахнуться Митька, но еще помнилась песня, и теперь чудилось в ней обещание: любят.
Динка отбросила с лица густые пряди цвета гречишного меда, глянула внимательно.
– А еще тебя что-то вот здесь грызет, - смуглая ладошка коснулась его груди, и Митькино сердце толкнулось, отвечая.
– Пойдем.
– Куда?
– К бабушке. Ну пойдем же.
– Она взяла Митьку за руку и повела за собой, словно младшего братишку. Их проводили почтительным молчанием.
В доме медуницы светилось окно, за стеклом сидела кошка и терла голову лапой.
– Видишь, гостей намывает!
– показала Динка.
– Какой из меня гость?
– Митька вырвал руку.
– Зачем?