Черные псы

Серова Марина Сергеевна

– Да, да, - пробормотала она, - Васик... он мой брат. Вы знаете, как это несправедливо.., наверно, вы осуждаете нас... Правда?

В голосе Эвелины было столько болезненного трепета, молящего волнения, что я невольно сжалась от сострадания.

– Зачем вы убили Аметистова? Ради чего вы замышляете еще одно злодеяние?

– Хорошо, хорошо, - пролепетала она.
– Это очень просто. Вы знаете, я всегда была счастливой. С детства. С рождения. У меня всегда были самые лучшие мама и папа, меня всегда любили, и всегда я была самая красивая, самая везучая. У меня

были самые лучшие и надежные мужчины, они были богаты и боготворили меня.

Она полузакрыла глаза и, встав на колени на холодный бетонный пол, схватилась одной рукой за горло, а другой стала водить по бедру.

В этот момент мне стало страшно, потому что стало ясно, что Эвелина больна. Очень больна.

Хрупкая белая шея с прожилками голубоватых вен казалась беспомощной и уязвимой, а скользящие по ней длинные тонкие пальцы - по-детски слабыми и безвольными.

– Мне надоело видеть людей, готовых отдать за меня все, - проговорила она срывающимся голосом, - и только тогда.., я не знаю, что случилось, но, по-моему, я чересчур увеличила дозы этого счастья и слишком долго жила им, и бог наконец устал меня любить.

Она покачала головой и посмотрела на Соловьева.

– И тогда я полюбила сама. Полюбила не знаю за что. Он не был богат или красив. Я даже не знаю, любил ли он меня.., любит ли сейчас. Он почти никогда не говорил мне о нежности, но часто кричал мне в лицо, что ненавидит меня, что устал мучиться со мной и хочет, чтобы я умерла...

Она закрыла глаза и голосом, равнодушным и нарочито громким - но слышно было, как в нем ворочалась боль, - сказала:

– Но при этом он обнимал меня, как не обнимал никто, и добавлял.., говорил снова и снова слова о безумии и смерти.., чтобы я умерла - и он вместе со мной. И вы еще спрашиваете.., ты, глупая девчонка, еще говоришь, почему мы убили Аметистова? Да сам бог указал на него горящим перстом.., чтобы его покарали дети моего безумия, черные псы Вили Баскер!

– Но что он сделал вам?
– Я цепенела от неизъяснимого чувства при виде этой красоты, надорванной какой-то неутихающей болью.

– Он?
– ответила Эвелина, мерно раскачиваясь на коленях туда-сюда. Аметистов? Он убил Олега - бросил его на три года в эту мерзкую тюрьму, где Олег сидел вместе с насильниками, убийцами, ворами и грабителями. И это за то, что Олег хотел спасти его отца!

– Аметистов заслужил смерть, - твердо произнес Соловьев, - он уничтожил меня за то, что я ввел его отцу изобретенный мной гормональный препарат. Сергей Алексеевич, его отец и мой профессор в мединституте, был неизлечимо болен и жить ему оставалось неделю.., от силы. Я предложил ему апробировать на нем препарат.., это был шанс. Мы составили документ, что в случае летального исхода.., в общем, он засвидетельствовал, что эксперимент осуществляется по его желанию.

– Но это же незаконно, - возразила я.
– Аметистов был прав, что...

– Прав!
– заревел Соловьев, и я в ужасе сжалась. Этот маленький человек с холодными серыми глазами и мальчишеским хохолком надо лбом одним своим гневным окриком заставил меня облиться холодным потом.

Было что-то магнетическое в его неторопливой властности, в звуке сильного хрипловатого голоса.

Я вспомнила покорное лицо капитана Вавилова и его осторожно посматривающие маленькие глаза, привыкшие глядеть прямо и с самодовольной свирепостью...

– Прав?
– повторил Соловьев.
– В том, что он человека, почти спасшего от смерти его отца, бросил за решетку? Прав в том, что швырнул под ноги Баскеру женщину, которую любил этот человек? Да будь на этом месте Аметистов, он умер бы снова, и я ни на секунду не усомнился бы в своем решении.

– А в чем виноват Баскер? Ведь вы именно его хотите убить этой ночью?
– произнесла я и добавила внезапно осипшим голосом:

– Если уже не убили...

– Он жив, ваш Баскер, - сказал Соловьев, - и будет жить еще три часа. А может, и намного больше.

Я перевела взгляд на Эвелину, все еще стоявшую на коленях.

– Вы и в самом деле безумны, - тихо выговорила я, - но вам нет оправдания, потому что ничто не может оправдать таких преступлений.

Она подняла на меня глаза.

– Наверно, вы правы... Я не хотела смерти Андрея, мне хватит и одного Аметистова. Я возненавидела этих псов, которые раньше вызывали во мне желание жить. Я хотела расстаться с Олегом, но тут...

– Но тут пришел капитан Вавилов и сделал нам предложение, которого мы не сумели отвергнуть, - сказал Соловьев.

– Какое предложение?

– Он сказал, что все знает о нас, что мы убили Аметистова. И что от расплаты нас может спасти только одно...
– Психоаналитик некоторое время помедлил и выговорил с ужасающей отчетливостью и ясностью:

– Смерть Баскера.

Он поднял Эвелину с пола и прижал к своей груди.

– Вавилов выведет его на болота, для следственного эксперимента, а мы выпустим на него псов. Псы загрызут Баскера, а Селиверстов расстреляет их вместе с погонщиком.

– Братом Эвелины?
– воскликнула я.

– Ему лучше умереть, - хрипло выговорила она, - он слишком страдает.

– И на него спишут всю вину?

– Нет, не на него, - холодно ответил Соловьев.

– Ну не на вас же? Естественно, вас перед этим отправят в больницу.

– Куда?..

– То есть за границу, - поправилась я, сожалея о своей нелепой оговорке, угодившей в самое болезненное место моих странных собеседников.

Соловьев коротко глянул на меня, как выстрелил, и отрицательно качнул головой.

– Кто заказчик?
– спросила я.
– Тимофеев?

– Да, он.

– Ясно. Тогда, насколько я знаю Тимофеева, Вавилову конец. Александр Иванович не любит перебежчиков и ренегатов.

– Да, капитан обречен, - подтвердил Соловьев.
– Селиверстов тоже. Ведь он предал своего хозяина.

– Дима?
– поразилась я.
– Предал Аметистова? Значит, он уже все знал, когда мы ходили на болото за телом Аметистова?

– Нет, тогда еще и Тимофеев не знал обо мне с Вилей. Кто ж бы заплатил деньги за предательство?

– Вавилову тоже проплатили?