Черный монах
Шрифт:
– Нет, это было, – мрачно возразил Ле Биан,
– Всем нам просто показалось, – сказал я, игнорируя замечание мэра. – Достаточно нескольких совпадений – и результат начинает попахивать чертовщиной. Моей жене, например, вчера вечером показалось, что в окно заглядывает монах в маске.
Фортон встал. Ле Биан уронил молоток и гвозди.
– Что? Что такое?
Я повторил. Фортон стал мертвенно-бледным.
– Боже! – потерянно забормотал Ле Биан. – Черный монах в Сэн-Гилдасе!
– Н-неужели вы н-не знаете древнего пророчества? – заикаясь выдавил Фортон. – Фруассар приводит
– Аристид Ле Биан, – сказал я сердито. – И вы, Макс Фортон! С меня достаточно. Какой-то деревенский идиот пришел из Банналека, чтобы подшутить над старым пугливым дураком вроде вас. Если сейчас у вас нет более интересного занятия, чем рассказывать сказки, то я подожду. Будьте здоровы!
Однако из гостиницы я вышел более встревоженный, чем мог от себя ожидать.
День был хмурый. С востока наплывали тяжелые грозовые облака. Издалека доносился шум прибоя и крики мечущихся в сером небе чаек. Я уже видел, как вспыхивают морские волны, набегая на буруг, и откатываются, оставляя на песке груды водорослей. Стайки ланцетников, выпрыгивая из темной воды, блестели подобно горсти искр. Два-три кроншнепа то там, то тут пролетали над рекой. Над пустошью пронеслись морские стрижи, спеша укрыться от надвигающейся бури на ближайшем озерце. Полевые пташки попрятались в живых изгородях; оттуда доносился их неугомонный щебет.
Дойдя до берега, я сел под скалой, положив голову на сомкнутые руки. Остров Груа уже скрылся за сплошной завесой дождя.
На востоке горизонт загромождали черные тучи, на их фоне белели горы. В отдалении лениво прокатился гром. На гребне приближающейся бури возникали и распадались клубки молний, и, подобно молниям, так же появлялись над волнующимся морем и исчезали стайки ланцетников. Прибой ревел, усеивая берег пеной.
Дождь шел над островом Груа, дождь шел над островом Сэн-Барб, дождь уже добрался до белых скал. Несколько чаек металось в дождевой вышине, не находя выхода из штормовой сетки. Молнии чертили небо, гром гремел непрерывно.
Я поднялся, чтобы идти. Холодная дождевая капля упала мне на руку, потом еще одна, потом третья – на лицо. Странную форму приобрела пена, качавшаяся на волнах, будто руки, с угрозой тянувшиеся ко мне. Откуда-то появился огромный баклан – черный, как скала, на которой он сидел, задрав к небу уродливую голову.
Медленно побрел я домой через потемневшую пустошь. Вереск утратил лилово-красный цвет, намок и казался серым среди серых камней. Сырой торф хлюпал под моими тяжелыми сапогами, колючий терн царапал мне ноги. На всем лежал какой-то призрачный отсвет. Ветер носил над пустошью водяную пыль. Наконец лавиной обрушился дождь.
Входя в сад, я увидел Лиз. Она ждала меня на пороге. Только тут я осознал, что промок до костей.
– И как тебя угораздило гулять, когда такая буря? – волновалась она. – Посмотри, с тебя же течет.
Я поцеловал жену и поднялся к себе, чтобы сменить мокрую одежду на что-нибудь более комфортабельное.
Когда я вернулся, в камине весело трещали сухие дрова, и у огня сидела Лиз с неизменным покрывальцем.
– Катрин сказала мне, что лориенские рыбаки еще в море. Это очень опасно, дорогой? – спросила Лиз, заглядывая мне в глаза.
– Ветер не очень силен, думаю, что все будет в порядке, – сказал я, выглянув в окно. Далеко, на краю вересковой пустоши чернели скалы, казавшиеся в тумане больше, чем на самом деле.
– Как льет! – пробормотала Лиз. – Дик, придвинься к огню. Я растянулся на меховом ковре, положив голову на колени
Лиз, и сунул руки в карманы.
– Расскажи мне что-нибудь, – попросил я. – Я сейчас чувствую себя как мальчик, будто мне лет десять.
Лиз с таинственным видом прижала к губам палец. Мне всегда нравился этот ее жест.
– Но ты должен быть хорошим мальчиком, да? И слушать тихо-тихо.
– Я буду тих и спокоен, как труп.
– Труп, – эхом отозвался чей-то тихий голос.
– Ты что-то сказала, Лиз? – спросил я, поворачиваясь так, чтобы видеть ее лицо.
– Нет, а ты?
– Кто же сказал «труп»? – спросил я и вздрогнул.
– Труп, – опять, словно эхо, раздался тихий голос.
Я вскочил и огляделся. Лиз тоже встала, на пол посыпались иголки и нитки. Она вцепилась в меня и, казалось, была близка к обмороку. Я подвел ее к окну и открыл его, чтобы дать доступ свежему воздуху. В эту самую секунду молния расколола небо, прогрохотал гром, и вместе с дождем в комнату трепеща влетела какая-то тварь, издала страшный визг, упала на ковер и забилась по нему, трепеща мокрыми крыльями.
Мы склонились над странным существом. Лиз до боли сжала мне руку. Это был бражник «мертвая голова».
Вечер переходил в ночь. Мы сидели у камина, сплетя руки. Голова Лиз покоилась на моей груди. Мы говорили о печальной тайне смерти. Лиз верила, что в этом мире существуют вещи, понять которые человек не в силах, вещи, которые останутся неназваными до тех пор, пока волею божьей свиток жизни не развернется до конца. Мы говорили о страхе, надежде и вере, о святых мистериях; мы говорили о начале и конце, о грехе – постоянном спутнике человека, о знамениях и о любви. Бабочка лежала на полу, изредка пошевеливая высыхающими крыльями. Череп и кости четко выделялись на рисунке ее темного тельца.
– В нашем доме посланец смерти, – сказал я. – Почему же мы не боимся, а Лиз?
– Смерть не страшна тем, кто любит господа, – прошептала Лиз. Достав нательный крестик, она поцеловала его.
– Должно быть, бабочка погибнет, если выбросить ее на улицу в такую погоду, – помолчав, предположил я.
– Пусть останется, – вздохнула Лиз.
Поздно вечером, когда жена заснула, я пристроился в изголовье и занялся чтением хроник Жака Сорге. Несмотря на то, что свеча была затенена, Лиз спала беспокойно, и я решил отнести книгу вниз.