Черный монах

Чамберс Роберт Уильям

– Геральдические лилии, – скромно, даже чуть застенчиво поправила меня жена, – символ королевской власти.

– О! – удивленно воскликнул я и открыл фолиант.

– Очень плохо, что ты не открывал этот альбом раньше, – заметила Лиз.

– Увы! – отозвался я. – Ба, что я вижу! Оказывается, перед «Тревек» должно стоять «де»? Лиз де Тревек? Тогда с какой стати Пурпурный Император…

– Дик! – с укоризной сказала жена.

– Извини. О чем же нам почитать? О том, как синьор де Тревек в одиночку добрался до шатра Саладина в поисках лекарства для Людовика Святого? Или о том, как маркиз де

Тревек утопился на глазах у герцога Альбы, предпочтя умереть, но не отдать знамя с королевскими лилиями в руки испанцев? Все это записано здесь. Но, милая, где же нам прочесть о Тревеке, который был солдатом и погиб, защищая старый форт недалеко отсюда?

– Он опустил частицу «де» и все Тревеки с тех пор – республиканцы, – сказала Лиз, – все, кроме меня.

– И правильно, – согласился я. – Пью за короля. Я поднял свой бокал и посмотрел на Лиз.

– За короля! – провозгласила Лиз и покраснела от удовольствия. Убрав с колен покрывальце, она встала и пригубила вино. Глаза ее увлажнились. Я осушил свой бокал до дна.

После минутного молчания я сказал: «Какие истории я расскажу королю! Его Величество будет в восторге».

– Его Величество, – задумчиво проговорила Лиз.

– Или ее, – рассмеялся я, – кто знает.

– Кто знает, – прошептала Лиз и тихонько вздохнула.

– Я знаю несколько историй о Джеке-потрошителе, – заявил я. – А ты, Лиз?

– Нет, о потрошителе не знаю, но я могу рассказать о верфольфах, об огненном человечке, о призраке в лиловой мантии и кучу других.

– Мудрая сказочница, – сказал я. – Я научу Его Величество говорить по-английски.

– А я по-бретонски, – надменно отозвалась Лиз.

– Я буду приносить королю игрушки: крольчат из Керселекского леса, зеленых ящериц из ущелья, мальков для аквариума…

– А я принесу королю раннюю примулу, первую веточку боярышника, первый нарцисс – моему маленькому королю.

– Нашему маленькому королю, – сказал я, и в Финистерре воцарился мир.

Удобно устроившись в кресле, я лениво перебирал страницы древнего тома.

– Не могу найти герб, – сказал я.

– Герб, дорогой? Он представляет собой голову монаха, имеющего на лбу метку в виде наконечника стрелы. Поле герба…

Я выпрямился в кресле и уставился на жену.

– Дик, что с тобой? – улыбнулась она. – Эта история здесь, в книге. Сейчас я найду ее тебе. Нет, хочешь, я расскажу ее сама? Тогда слушай. Это случилось во времена третьего крестового похода. Был один монах, которого все называли Черным. Он стал изменником, продавшим врагам Христа. Синьор де Тревек ворвался в сарацинский лагерь, имея под рукой всего лишь сотню всадников, вооруженных пиками, и вывез Черного монаха из самой середины вражеского войска.

– Так вот как Тревеки приобрели герб, – пробормотал я, думая о клейменном черепе из могильной ямы.

– Да, – сказала Лиз. – Синьор де Тревек отрубил Черному монаху голову. Но прежде он с помощью стрелы поставил ему на лоб клеймо. Книга называет этот поступок богоугодным, и синьор де Тревек стяжал большую славу и уважение. Но, по-моему, это просто жестоко, – и она вздохнула.

– Ты когда-нибудь слышала о другом Черном монахе?

– Да. Он жил здесь, в Сэн-Гилдасе, в прошлом веке. Был невинен, как голубь. Он писал на

бретонском. Хроники, наверное, хотя я никогда их не видела. У него было такое же имя, как у другого летописца, тоже монаха, Жака Сорге. Кто-то говорил, что Сорге был отдаленным потомком того предателя. Конечно, тот, первый Черный монах, был негодяем. Но, если у него и был ребенок, он ведь не обязательно должен быть предком Жака Сорге. А второй монах, говорят, был святым человеком. Говорят даже, что его взяли живым на небо, – добавила Лиз, глядя на меня доверчивыми глазами.

Я улыбнулся снисходительно.

– Но ведь он исчез, – настаивала Лиз.

– Боюсь, что он исчез в другом направлении, – пошутил я и рассказал ей все, что произошло утром. Я поступил необдуманно. Я совершенно забыл о человеке в маске, заглядывавшем в окно, и вспомнил о нем слишком поздно. Я осознал, что я наделал, лишь увидев, что Лиз сильно побледнела.

– Лиз, – нежно убеждал я ее, – это всего-навсего чья-то дурацкая шутка. Ты сама об этом говорила. Надеюсь, ты у меня не суеверная?

Не отрывая своих глаз от моих, она медленно вынула золотой нательный крестик и поцеловала его. Но губы, прижатые к символу веры, дрожали.

III.

Около девяти часов утра я вошел в гостиницу «Груа», сел за длинный дубовый стол и поздоровался с Марианной Брюнер, кивнувшей мне в ответ прелестной головкой в белоснежном чепце.

– Ну-с, умница моя, – начал я, – чем сегодня угощают в этом заведении?

– Шист? – предложила она по-бретонски.

– Да, и немного красного вина, – ответил я.

Она подала великолепный кевильперский сидр, и я добавил туда немного бордо. Марианна наблюдала за мной плутовскими черными глазами.

– Отчего у тебя такой яркий румянец, Марианна? – спросил я. – Наверное, Жан Мари был здесь?

– Мы собираемся пожениться, месье Даррел, – сказала она и невольно рассмеялась.

– А! Так вот почему Жан Мари Трегунк совсем потерял голову!

– Голову? О, месье Даррел, вы, наверное, хотите сказать сердце.

– Ох, да, конечно. Он слишком рассудительный, чтобы потерять голову.

– Только благодаря вашей доброте… – начала было девушка, но я остановил ее жестом и поднял стакан.

– Только благодаря вам самим. За ваше счастье, Марианна! – и я с удовольствием осушил стакан «шиста». – А теперь поведай-ка мне, где я смогу найти Ле Биана и Фортона.

– Месье Ле Биан и месье Фортон наверху. Они, наверное, заняты разбором имущества, оставшегося от Красного Адмирала.

– Они собираются отослать все в Париж? Да? Могу я подняться наверх?

– Храни вас бог, месье Даррел! – И девушка улыбнулась.

***

Я постучал. Дверь мне открыл маленький аптекарь. Он был покрыт пылью с головы до ног. Очки косо сидели на его носу.

– Входите, месье Даррел, – произнес он. – Мы с мэром упаковываем имущество Пурпурного Императора и бедняги Адмирала.

– Коллекции? – осведомился я, заходя в комнату. – Будьте осторожны при укладке. Футляры стеклянные, к тому же малейшее сотрясение – и бабочка останется без крылышек или усиков.