Честь Шарпа
Шрифт:
Первые испанские офицеры прибыли в штаб. Они казались подавленными. Большинство тактично избегали окон, которые выходили на площадь, но майор Мендора в сверкающем белом мундире с черной траурной повязкой на правом рукаве, наблюдал, как сержант крепит веревку. Лорд Стокли спросил, не желает ли майор чашку чая? Майор не пожелал.
Жандармский сержант, стоя на лестнице, потянул за петлю, чтобы удостовериться, что крюк надежен. Крюк выдержал его вес. Веревка, выпущенная из рук, чуть покачивалась на легком ветру.
Отец Ача в черных одеяниях священника, запятнанных белой пылью с площади, протолкался через
— Они должны были отдать его нам для наказания.
Майор посмотрел в жестокое лицо священника.
— Se~nor?
— Повешение — это слишком быстро. — Его низкий голос заполнял всю комнату. — Испания не будет счастлива, господа, пока эти язычники не ушли от нас.
Некоторые вполголоса выразили согласие, но немногие. Большинство присутствующих испанцев были рады служить под началом Generalissimo Веллингтона. Они научились у него, как организовать армию, и новые полки Испании были войсками, которыми мог гордиться любой офицер. Но никто, даже самый пылкий сторонник британского альянса, не хотел перечить инквизитору. Хунта, возможно, отменила испанскую инквизицию, но пока она окончательно не исчезнет, ни один человек не хотел, чтобы его имя попало в их секретные учетные книги. Инквизитор уставился на веревку.
— Они должны были воспользоваться гарротой.
Некоторые из испанских солдат на площади согласились бы с инквизитором. Повешение, говорили они, это слишком быстро. Они должны были привезти одну из гаррот, которые имелись в испанской армии, посадить англичанина на стул и медленно, медленно закручивать винт, который сломает ему шею. Хороший палач мог растянуть удавление гарротой на целый час, иногда ослабляя давление, чтобы дать жертве ложную надежду, прежде чем наконец повернуть винт и сломать шею осужденного, так что его голова откинется назад.
Другие утверждали, что повешение может тянуться так же долго. Все это зависит, говорили они, от способа. Если человека просто повесить, не дернув дополнительно за ноги, он будет болтаться и дергаться полдня. В любом случае, лучше стоять на этой пыльной площади в ожидании повешения, чем тренироваться в горах.
— La Puta Dorada, — заметил испанский полковник, — теперь очень богатая вдова.
Эта мысль вызвала смех.
— Насколько богатая? — спросил артиллерийский майор.
— Христос знает, сколько он стоил! Миллионы.
— Она не получит землю, — заметил кто-то. — Она не посмеет показываться в Испании, как только французы уйдут.
— Даже в этом случае, — полковник пожал плечами, — она должна стоить несколько сотен тысяч золотом и серебром. Что будет с титулом?
Майор Мендора, смущенный темой разговора, холодно назвал герцога — кузена, к которому вернется титул. Он отказался дать оценку состояния его мертвого хозяина.
Инквизитор слушал разговор и чувствовал жадность и ревность. Он повернулся к окну и смотрел на кустарную виселицу, на которой должен умереть невинный человек. Это было прискорбно, но инквизитор был удовлетворен тем, что англичанин Шарп — грешник, смерть которого не обеспокоит Всевышнего. Свисавшая веревка отбрасывала тонкую черную тень на белую известку стены.
Смерть маркиза беспокоила больше. Маркиз по крайней мере был христианином, хотя и слабым человеком. Зато теперь он на небесах, где слабость — достоинство.
Он умер быстро,
Смерть маркиза спасет Испанию. Она сделала бесхозным его состояние, которое отойдет церкви. Эти офицеры, которые обсуждают его завещание, делают это впотьмах, потому что теперь, после этой смерти, инквизитор получит юридические права на богатство, загруженное в фургоны маркизы. Там ценностей на триста тысяч долларов, а еще миллионы в землях и недвижимости. Он улыбнулся.
Семья инквизитора обеднела из-за войны, и теперь, с этим состоянием, он встанет вровень с верхушкой испанской знати, как и должно человеку, который намеревался править в тени слабого короля Испании. С состоянием де Казарес эль Гранде и Мелида Садаба, понимал инквизитор, он станет епископом, затем архиепископом, и наконец кардиналом. Он будет стоять за троном и перед главным престолом. Он будет силен, и Испания станет могучей. Его амбиции — не ради себя, но ради церкви и инквизиции, осуществятся — и все ценой одной смерти.
И теперь, когда маркиз мертв, инквизитор даст майору Дюко гарантии поддержки, которая убедит Фердинанда VII подписаться под тайным договором. Британцев выгонят из Испании, французы уйдут мирно, и Испания станет сильной снова. Его империя будет восстановлена, его король будет великолепен на троне, и церковь получит назад свою власть. И все за одну маленькую смерть. Одна смерть, чтобы дать его семье деньги, которые означают власть — власть, которая будет использована во славу Бога. Инквизитор простил себе смерть — это было угодно Богу.
Ропот донесся из толпы солдат, которые заполнили площадь. Он усилился, сменился взволнованными криками, и шум совпал со звуком открывающейся двери. В большую комнату, где собрались испанские офицеры, вошел с мрачным лицом лорд Веллингтон. Он нахмурившись оглядел собравшихся мужчин, холодно кивнул, затем посмотрел в одно из окон. Его помощники вошли следом за ним. Мендора видел, что пальцы сложенных за спиной рук генерала сжимаются от волнения. Испанские офицеры затихли, смущенные холодным выражением лица их командующего.
Осужденный — без шапки, так что ветер ерошил его длинные черные волосы, — шел через узкий коридор, который образовался в толпе. Его подтолкнули к ступенькам лестницы, прислоненной к фургону. Он был выше его конвоиров в красных мундирах.
Он был одет в грязную белую рубашку и мешковатые белые брюки английского пехотинца, так что испанцам, наблюдающим из штаба, он напоминал кающегося грешника. Инквизитор читал молитву, его низкий голос резко отдавался в комнате. Веллингтон раздраженно посмотрел на священника, но ничего не сказал. Некоторые испанские офицеры знали, что Ричард Шарп когда-то спас генералу жизнь — спас его от штыков индийских солдат несколько лет назад, и теперь генерал наблюдал, как вешают этого человеком. Однако лицо Веллингтона с его крючковатым орлиным носом не выказывало и следа эмоций.