Чётки

Саидов Голиб Бахшиллаевич

И вот, решившись прогуляться по Невскому, мы незаметно для себя свернули на Большую Конюшенную и очутились вскоре внутри здания ДЛТ (Дом ленинградской торговли). Надо ли говорить, насколько изменился его облик с советских времён.

Нашему ошарашенному взору предстало всё буржуйское великолепие, которое раньше было доступно лишь на экране телевизора. Тут и там сверкали ослепительные витрины, с невиданным прежде товаром и непонятными для обычного смертного ценниками, заканчивающимися многими нулями. Все впечатляло и выглядело привлекательно, шокируя и гипнотизируя скудный ум обывателя, привыкшего видеть на прилавке только соль, сахар и спички…

И вот,

находясь в эпицентре этой сказки, мой товарищ, как бы в прострации, окидывая изумлённым взором весь этот блеск, медленно и глубокомысленно изрёк, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне:

– Да-а… Я понял только лишь одно: надо воровать, воровать и ещё раз воровать.

В эту минуту я как никто лучше понимал, что творилось в бедной цыганской душе, а потому был вполне солидарен с его почти ленинской формулировкой, означающей всего лишь одно: рассчитывать в наше время на обычную зарплату не только бессмысленно, но даже глупо, если не сказать, преступно…

Бусинка девяносто первая – Дача Маннергейма

С Эммой довелось мне проработать всего лишь год, но её образ, почему-то, врезался в память надолго. Это тем более удивительно, что ничем особенным она, вроде, не выделялась – обычная российская женщина «бальзаковского» возраста. Впрочем, насколько мне помнится, классическая литература и книги, её интересовали меньше всего: так, разве что, сберегательная книжка или то, что написано на банкнотах. Зато, обожала «тихую охоту» и … настоящее застолье, с надёжным запасом выпивки. Именно по этой, последней причине, трудно было понять – сколько лет ей на самом деле. При этом внешне она выглядела вполне даже «ничего»: невысокого роста, миниатюрная, с довольно аппетитными соблазняющими выпуклостями и большим чувственным ртом, который она постоянно подчёркивала ярко-красной, жирной помадой. Стоило ей только улыбнуться (а по характеру своему, она была весёлой хохотушкой), как её рот мгновенно перекрывал добрых пол-лица. Оставшуюся половину – занимали её удивительно огромные, некогда голубые, глаза, выцветшие теперь уже основательно, но всё равно, сохранившие остатки былой детской наивности и очарования. К некоторой грусти, читаемой во всём её облике, прибавились заметные складки морщин, которые предательскими лучиками расходились от глаз, выдавая немолодой возраст их обладательницы.

Как правило, место таких работниц в прачечной кладовой, овощном цеху или – как в нашем случае – на «мойке» – в тесном и душном маленьком отсеке, где стоят покорёженные ржавые полки советского образца, с горами грязной посуды и мусорными баками для отбросов, издающими такое амбре, что только наш стойкий человек способен выдержать подобную атмосферу..

В маленьком коллективе, состоящим всего из четырёх человек, на неё были возложены обязанности мойщицы посуды, помощницы повара по чистке овощей и – святое дело – уборщицы. Работу она не любила, делала её безо всякого энтузиазма, и с нескрываемым безразличием. Не надо было быть царём Соломоном или особым провидцем, чтобы не догадаться о том – какие мысли терзали нашу героиню: поскорей бы завершился этот чёртов рабочий день с тем, чтобы побыстрей получить свои кровно заработанные и…

Меня она зауважала лишь после того, как стало известно, что я жутко люблю собирать грибы.

– Всё, завтра готовься: я тебя отвезу в такое место… В общем, ничего заранее не скажу. – заинтриговала меня окончательно Эмма, и, буквально через пару секунд, наклонившись к самому уху, дыхнула перегаром: – На дачу самого Маннергейма. «Белых» там – просто, немеряно!

Это было

настолько неожиданно и невероятно, что я боялся в это поверить. Зная по личному опыту, что настоящие грибники, не особо склонны к разглашению заветных мест сбора грибов и ягод, тем не менее, безоговорочно поверил, что, наконец-то, и мне повезло: нашёлся бескорыстный альтруист, готовый щедро поделиться не только тайными полянами, но и предоставивший на ночь кров в таких хоромах. Словом, все тридцать три удовольствия разом!

«Надо же, как мне повело! – увлажнёнными глазами, полными благодарности и признательности взгляну я на Эмму. – К самому легендарному Маннергейму!».

Это уже значительно позже, когда я стану выяснять – сколько же дач, якобы принадлежавших финско-российскому полководцу, со шведскими корнями, существовало на территории нашей страны, пойму, что всё это блеф советских экспроприаторов, которые, для придания законности своим грабежам, прикрывались «гуманными» соображениями, с точки зрения классовой борьбы, марксизма-ленинизма. Дескать, сами видите, у кого отбираем – у буржуя, продажного генерала, угнетателя трудового народа.

– Можешь ничего с собой не брать: там, в прислуге, работают «свои люди», так что будешь валяться на царских перинах! – заверила, сойдя на шёпот, моя благодетельница, скромно прибавив, так, между прочим – Ну, разве что, запасись бормотухой.

Я, понимающе кивнул ей в ответ.

На следующий день, Эмма, её невзрачного вида друг (муж?) и я, отправились на электричке в сторону Выборга. Не помню, на какой станции мы вышли, но вскоре нашему взору предстал дивный лесной пейзаж, с огромным озером посередине. Красота была неописуемая.

– Во-о-н, видишь жёлтенький дом с белыми колоннами? – вытянула свою руку Эмма, показывая на противоположный берег, до которого пиликать предстояло добрых полдня. – Это и есть та самая дача. Там и заночуем.

Что ж, иного выбора не было: три с половиной часа мы брели вдоль берега, любуясь красотами Природы, собирая по пути редкие грибы и делая краткосрочные привалы. Каждый такой привал, традиционно отмечался извлечением очередной бутылки портвейна.

– Брось, тут ничего нет, иди, присоединяйся к нам! – звала меня коллега к импровизированному столу и вскоре добавляла – Вот когда дойдём, я тебе покажу одно такое место, что ты обалдеешь!

Вскоре, я обратил внимание на странное поведение спутников: чем меньше оставалось до заветной дачи, тем скучнее и кислее становились их лица. Наконец, порядком подуставшие мы вышли к какому-то утёсу, откуда открывался изумительный вид, с искрящимся солнечными бликами, отражавшими от серебряного «зеркала», уютно пристроившегося внизу. На этот раз, мои друзья расположились основательно: расчистили место и расстелили на траве огромный не то плед, не то платок. Я стал беспокоиться: как бы они не перепились и нам не остаться без крова. Прошло ещё с полчаса. Наконец, когда «хозяева» откинулись на спину, собравшись ко сну, я не вытерпел и робко пропищал:

Как бы нам… это… не опоздать на дачу… Шестой час, однако…

– Да ну их! Нам и здесь хорошо! – услышал я вдруг то, чего больше всего боялся, но старался спрятать эту мысль поглубже. – Посмотри, как тут красиво! Давай, останемся здесь, а завтра с утра, я тебе покажу такую колонию «белых», что ты не поверишь своим глазам.

В ответ я кисло улыбнулся и окончательно сник. Ясно было лишь одно: надо скорей двигаться назад, чтобы успеть на обратную электричку. Я кинул свой прощальный взгляд на дачу, до которой оставалось всего-ничего, тяжко вздохнул и скрылся в чаще леса.