Чикаго, 11
Шрифт:
— Успокойся, барышня, — сказала официантка, обслуживающая другую половину кафе. — С чего это ты решила, что будешь первой в очереди?
— Попроси, может, и уступлю.
— Полагаю, лейтенант заказал свои обычные четыре яйца и двойную порцию ветчины?
Девушка, которая обслуживала Хэнсона, кивнула, кладя в карман своего передника полудолларовую монетку и убирая пустые тарелки.
— С чего бы ему сегодня заказывать что-нибудь другое? Обычных мужиков тут полно. Как я прочитала в какой-то статье, сегодня это основная мировая проблема. Слишком много мужчин с одним яйцом
Другая официантка, взвесив этот вопрос, философски заметила:
— Ну, если у него все соответствует внешним размерам, полагаю, тебе бы хватило и одного.
Глава 17
В рабочие дни улица бывала битком набита едущими бампер в бампер, впритирку друг к другу ремонтными или развозящими товар грузовиками, а также личным транспортом, обеспокоенные владельцы которого надеялись добраться до своего с таким трудом обретенного рабочего места до критического времени восемь ноль-ноль. Непрерывный гул автомобильных гудков, визг тормозов и лязг металла об металл, а также все прочие звуки сливались в бьющую по барабанным перепонкам городскую симфонию, сопровождающуюся обменом «любезностями» и пронзительными свистками офицеров дорожной полиции.
Но в это утро праздничного понедельника, последнего из трех праздничных дней, на улице почти не было транспорта, а тротуары были в равной степени пустынны.
Пока Хэнсон шел несколько ярдов до полицейского участка, размахивая пакетом, содержащим картонку с кофе и плюшками, которые он нес Фрэнчи Ла Туру, чтобы скрасить тюремный бутерброд с копченой колбасой, что полагался ему в камере предварительного заключения, он почти физически ощущал обступившую его ненормальную тишину. В отсутствии шума и людей можно было подумать, что он снова на ферме своего отца в Солк-Прери.
Он вовсе не хотел опять жить на ферме. Упаси Бог! Но фермерская жизнь имеет свои преимущества. Он никогда не забудет весеннее утро, убаюканное утренней зарей и омытое росой, когда он идет босиком по тропинке, чтобы сгонять молочных коров, и единственные звуки в мире — это карканье проснувшейся на рассвете вороны или жалобный крик зуйка. А ближайшее человеческое жилье находится за несколько километров.
Потом, после того как он загнал коров в коровник и их подоили, в то время еще вручную, а потом вычистили стойла, расстелили свежую подстилку из сена и навалили вилами силоса в кормушки коровам, а зерна — лошадям, они несли ведра молока с еще не осевшей пеной в дом, и либо он, либо один из его братьев не слишком быстро и не слишком медленно крутили ручку старого ручного сепаратора.
Потом все усаживались за плотный завтрак, состоящий из оладий с жиром, огромной тарелки с шипящей в масле яичницей и жареной картошки, а также горы теплых печений с медом и куска вишневого или яблочного пирога, который остался от вчерашнего ужина.
Когда Хэнсон вспоминает те дни, на него всегда производит впечатление тот факт, что единственное, чего им тогда не хватало, — это денег. И самое досадное то, что если бы его отец сохранил ферму, вместо того чтобы продать ее за бесценок и переехать в Чикаго в поисках работы,
Хэнсон остановился, чтобы прикурить сигарету, и понял, что намеренно медлит. Обычно он не мог дождаться, когда же начнется его дежурство. Ему нравилась эта работа. Вот почему он так старается получить диплом юриста. Не то чтобы он хочет стать адвокатом. Просто при любой возможности он хочет знать все грани закона и быть подготовленным в любое время перейти в высшие эшелоны административной власти.
Однако бывали моменты, когда профессиональная и эмоциональная стороны его жизни вступали в конфликт. Сегодня был один из таких моментов. В это утро, будь у него выбор, он хотел бы находиться в любом другом месте и быть кем угодно, только не лейтенантом полиции. Особенно не лейтенантом, работающим именно в этом полицейском участке.
Самым трудным делом, которое выпало на его долю за весь срок службы, был арест и заключение Фрэнчи Ла Тура. Арест за то, что он показал себя настоящим мужчиной. Заключение за то, что взял правосудие в свои руки.
И теперь, если этот юнец Хан умрет, то даже несмотря на обстоятельства, вынудившие Фрэнчи стрелять, департаменту полиции потребуется приложить почти столько же усилий, чтобы вытащить старика — балаганного зазывалу из передряги, сколько им потребуется для предъявления обвинения остальным трем малолеткам.
Хэнсон подумал, что их следовало бы публично кастрировать в назидание другим юным подонкам, у которых возникнет соблазн совершать подобные подвиги. Вот так он размышлял, стоя у потертых каменных ступеней перед входом в полицейский участок. Ведь если и найдется какой-нибудь представитель мужской половины человечества, проявляющий больший интерес к противоположному полу и получающий большее плотское наслаждение от интимных отношений между мужчиной и женщиной, чем он, то этот жеребец должен родиться с четырьмя щупальцами вместо члена и постоянной эрекцией.
Хэнсон очень благосклонно относился к сексу с тех самых пор, когда блондинка чуть постарше его, дочь соседнего немца-фермера, во время прохладного вечера на пикнике в честь Четвертого июля познакомила его с предметом.
Но секс — это улица с двусторонним движением. И любой мужчина или парень, который заставляет силой женщину или девушку отдаться ему против своей воли или жестоко относится к ней во время полового акта, не заслуживает даже презрения. Он еще ниже, чем сводник или торговец наркотиками.
Подлее быть ничего не может.
Хэнсон отступил, дав дорогу офицерам в форме, которые только что получили вызов и друг за другом спускались по ступенькам полицейского участка, чтобы выйти на пост, а сам тем временем размышлял о том, что сказала ему мисс Дейли, когда объясняла, почему не намерена давать показания против ребят.
Потом, после того как она дала ему понять, что не намерена терять профессию с тем, что уже безвозвратно потеряно, и входить в класс, когда все девчонки будут знать, что ее изнасиловали, а парни представлять, какая она в постели, она сказала: