Чикаго

Аль-Асуани Аля

Утром Шайма проснулась умиротворенной, позабыв все тревоги. «Верный знак того, — сказала она про себя, — что Всевышний дает мне силы в этом нелегком деле». Она верила, что покойные живут рядом с нами, только мы их не видим. Отец, думала она, пришел к ней во сне, чтобы она воспрянула духом и продолжила учебу. И она не подведет его — не будет обращать внимания на неприятности и свыкнется со своим новым положением. Приняв окончательное решение, она почувствовала глубокое удовлетворение и решила это отметить.

У нее были свои ритуалы, которые по особым случаям она совершала с сестрами. Шайма начала с того, что приготовила на плите смесь сахара с лимонным соком. Затем пошла в ванную, сбросила с себя одежду, села на край и стала с помощью липкой смеси удалять с тела нежелательные волосы. Она получала удовольствие от этой приятной мгновенной боли, повторяющейся всякий раз, как из кожи выдергивался волосок. После она долго стояла под горячим душем, массируя одну часть тела за другой, пока не почувствовала прилив сил и легкость. И уже через несколько минут Шайма стояла на кухне, как настоящая египтянка — в хлопчатобумажной галабее [3] с вышитыми

цветочками и в любимых шлепках на широкой платформе с четырьмя разделенными ремешками, что было удобно для пальцев ног и позволяло свободно двигаться. Свои длинные черные волосы она оставила спадающими на плечи. Шайма решила наслаждаться всем, что ей нравилось, и поставила песню Казема Сахера «И ты сомневаешься?», которую любила настолько, что записала на кассету три раза подряд, чтобы каждый раз не надо было перематывать. Зазвучал голос Казема Сахера, и Шайма стала пританцовывать. Одновременно она готовила любимое блюдо — мусаку по-александрийски, подбрасывая в кипящее масло стручки перца. Постепенно она вошла в ритм и закружилась по всей кухне в танце, подпевая Казему Сахеру, будто стояла с ним на сцене, и каждый раз возвращаясь к плите, чтобы подбросить перчик. А когда Казем Сахер запел «Моя убийца танцует босиком», она вытянула ножку и выбросила ее так, что шлепанец отлетел в дальний угол. Когда Казем Сахер стал спрашивать свою любимую: «Откуда ты? Как пришла сюда? Как ты смогла разбить мне сердце?» — Шайма настолько развеселилась, что исполнила номер, который всегда приводил в восторг ее подруг в Танте: резко опустилась на колени, воздела руки и начала медленно подниматься, тряся грудью. На этот раз она бросила два перчика сразу, и масло, громко зашипев, выпустило клуб дыма. В какой-то момент ей показалось, что издалека донесся вой сирены. Но все, что могло тогда испортить ее веселое настроение, она гнала от себя. Шайма начала новое танцевальное па — развела руки в стороны, как будто собираясь кого-то обнять, и стала раскачиваться то вперед, то назад, оставаясь на одном месте. Но когда она взяла следующий стручок и подняла руку, чтобы бросить его в масло, начался настоящий кошмар. Раздался страшный удар, от которого двери распахнулись настежь, и в квартиру ворвались мужчины огромного роста. Они окружили ее, выкрикивая по-английски что-то, чего она не могла разобрать. Один из них схватил ее, зажав как в тиски, будто собирался оторвать от земли. От шока Шайма не сопротивлялась до тех пор, пока не почувствовала его сильные руки, скрещенные у нее за спиной, и неприятный запах его кожаной куртки, в которую она уткнулась лицом. Только поняв весь ужас происходящего, Шайма собралась с силами, отпихнула от себя мужчину и закричала так пронзительно, что ее голос был слышен по всему зданию.

3

Галабея — традиционное египетское платье.

2

Иллинойский университет — один из самых больших в Соединенных Штатах. Он состоит из двух отделений: медицинского факультета в западном Чикаго и остальных факультетов, расположенных в центре города. Во время его основания в 1890 году городок медиков обладал скромными возможностями, но, как все в Чикаго, он стремительно развивался и в результате превратился в огромный самостоятельный город площадью в тридцать акров и с более чем сотней зданий — кафедрами общей практики, фармакологии, стоматологии, сестринского дела, филиалами библиотеки и административными зданиями, а также со своими кинотеатрами, театрами, спортивными клубами, гигантскими торговыми центрами и внутренним круглосуточным транспортом, бесплатным для студентов. Медицинский факультет Иллинойского университета — крупнейший в мире, со старейшей кафедрой гистологии. Она занимает пять этажей современного здания. В парке, окружающем факультет, стоит бронзовый бюст: человек лет пятидесяти устало и задумчиво смотрит широко открытыми глазами в пространство перед собой. На пьедестале большими буквами высечена надпись: «Великому итальянскому ученому Марчелло Мальпиги (1628–1694), основоположнику гистологии. Дело, начатое им, мы доведем до конца».

На кафедре гистологии царит боевой дух. Входя сюда, вы сразу понимаете, что мир с его суматохой остался за стеклянными дверьми и вы находитесь в храме науки. Здесь стоит тишина, только приглушенная музыка звучит по внутреннему транслятору. Единственный осветительный прибор настроен так, чтобы не резать глаз, не отвлекать внимания и не напоминать о времени — десятки ученых и студентов не прекращают своей работы.

Гистология — слово латинского происхождения, означающее «наука о тканях». Эта отрасль знания, изучающая живые ткани при помощи микроскопа, лежит в основе медицины, поскольку выбор лечения любой болезни начинается с исследования тканей в их естественной среде. Несмотря на огромное значение гистологии, она мало популярна, а финансирование ее незначительно. Гистологией, как правило, занимается медик, не ищущий славы и выгоды (которые можно обрести, к примеру, в хирургии и акушерстве) и предпочитающий провести жизнь в прохладной закрытой лаборатории, на многие часы прильнув к микроскопу в надежде отыскать неизвестный элемент крошечной клетки, о котором люди никогда и не услышат. Ученые-гистологи — неизвестные солдаты, жертвующие благосостоянием и славой во имя науки. Со временем они приобретают черты, характерные для мастеров народных промыслов (гончаров, кузнецов, ткачей), — сидят на стуле твердо, нижняя часть тела полная, они неразговорчивы, наблюдательны, обладают проницательным изучающим взглядом, терпеливы и спокойны. У них ясный ум и необыкновенная способность сосредоточиваться и наблюдать. На кафедре работает пять профессоров в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет, каждый из которых шел к своему званию упорным тяжелым трудом. Дни их расписаны по часам на недели вперед. Их ждут научные исследования, которые должны быть проведены, и ради этого они проводят все свое время в лабораториях, не зная выходных и редко имея шанс обменяться несколькими фразами с коллегами. Дорожа своим временем, они быстро принимают решения на еженедельных заседаниях кафедры. Поэтому то, что произошло в прошлый вторник, стало событием

чрезвычайным. Заседание открылось, и профессора сели в неизменном порядке. Заведующий кафедрой доктор Билл Фридман занял место во главе стола. Это был бледный человек с широкой залысиной. Спокойные черты лица делали его похожим на главу почтенного семейства. Справа от него сидели профессора египетского происхождения — Раафат Сабит и Мухаммед Салах. Рядом профессор статистики Джон Грэхем, грузный, с жидкой бородкой и седыми вечно всклокоченными волосами, в круглых очочках, за которыми блестели умные сомневающиеся глаза, с легкой насмешливой улыбкой. Он не выпускал изо рта длинную трубку, даже когда не курил (дымить во время заседания запрещалось). Грэхем имел большое сходство с американским писателем Эрнестом Хемингуэем, и это служило поводом для постоянных колкостей коллег. По другую сторону стола сидел Джордж Майкл, которого все называли «янки» за то, что все в нем выдавало истинного американца: голубые глаза, светлые волосы до плеч, одежда в стиле casual, широкий торс, накачанные в упорных тренировках мышцы, привычка разговаривать с людьми, вытянув ноги, облизывать пальцы во время еды, постоянно носить с собой газировку, время от времени отпивая маленькими глотками, пожимать плечами и, конечно, техасский акцент, ведь он приехал в Чикаго из Техаса. Самым старшим и успешным из всех был профессор Денис Бейкер, сидевший молча. На нем была простая и чистая, но немного помятая одежда — может, потому, что ему некогда было отгладить ее как следует. Он был стар, но высок, подтянут и крепок, абсолютно лыс, с широко открытыми глазами и внимательным взглядом. Глаза его иногда блестели так, что в них угадывалась тайная власть. Коллеги подшучивали над ним, говоря, что он прибегает к речи так же редко, как шофер такси к сигналу, то есть когда уже некуда деваться.

Собрание прошло в обычном режиме. Но как только профессора собрались расходиться, Фридман попросил их задержаться. Лицо его покрылось красными пятнами, как всегда, когда он собирался что-то заявить. Заглянув в разложенные перед собой бумаги, он спокойным голосом произнес:

— Мне нужно с вами посоветоваться по одному вопросу. Как вы знаете, отдел стажировок по договоренности с нами направил сюда египетских аспирантов для получения кандидатской степени по гистологии. Сейчас у нас учатся три аспиранта — Тарик Хасиб, Шайма Мухаммади и Ахмед Данана. На этой неделе к нам пришли документы еще на одного аспиранта. Его зовут… (завкафедрой запнулся и с трудом прочитал имя) Наги Абдалла Самад. Он отличается от остальных. Во-первых, получает не кандидатскую, а магистерскую степень, во-вторых, не работает в университете. Меня это сначала озадачило. Зачем ему нужна научная степень по гистологии, если он не проводит исследований и не преподает? Сегодня утром я связался с ответственным лицом из отдела стажировок в Вашингтоне. И мне сказали, что этому студенту было отказано в обучении в Каирском университете по политическим мотивам и что получение магистерской степени в то время, когда он судится с университетом, будет для него плюсом. Я ознакомился с его личным делом и нахожу этого студента перспективным — высокий общий балл и «отлично» по английскому. Как вы понимаете, оплатит его обучение отдел стажировок. Я хочу знать ваше мнение. Зачислять ли нам его? Не секрет, что в магистратуре у нас ограниченное число мест. Слушаю вас. И если мнения будут расходиться, придется ставить вопрос на голосование.

Фридман обвел взглядом присутствующих. Первым попросил слова Джордж Майкл. Он сделал глоток из банки с пепси и сказал:

— Против приема египтян я не возражаю, но напоминаю вам, что мы — крупнейшая в мире кафедра гистологии. Учиться здесь престижно, и редко кому выпадает такой шанс. Мы не можем принять студента из Африки просто потому, что он собирается судиться со своим правительством. Я полагаю, что у нашего образования более высокие задачи. Этот студент займет место настоящего исследователя, который смог бы провести серьезную работу и совершить научные открытия… Я против зачисления.

— Хорошо. Таково ваше мнение, Майкл. Что скажут остальные? — спросил председатель с улыбкой.

Раафат Сабит поднял руку.

— Давным-давно я был египтянином, — начал он, будто собирался рассказать анекдот. — Мне известен образ мыслей этих людей. Они учатся не ради знаний, получают магистерскую или кандидатскую степень не для научных исследований, а ради карьерного роста или выгодного контракта в странах Персидского залива. Такой студент повесит диплом на стенку в своей каирской приемной, чтобы убедить больных, что он сможет их вылечить.

Фридман с удивлением взглянул на него:

— Как же такое допускают в Египте? Ведь гистология — академическая наука, не связанная с врачебной практикой.

Раафат усмехнулся:

— Вы, Билл, не знаете этой страны. Там все дозволено. Там люди вообще не знают, что такое гистология.

— Вы, Раафат, наверное, преувеличиваете? — негромко переспросил Фридман.

— Конечно, преувеличивает, — вмешался Салах.

Раафат повернулся к нему и резко ответил:

— Кому, как не тебе, знать, что так и есть на самом деле!

— Сейчас не время спорить об этом, — вздохнул Фридман. — Итак, у нас два голоса против зачисления нового студента… Что вы скажете, Грэхем?

Грэхем вынул изо рта незажженную трубку и нервно начал:

— Господа, вы рассуждаете, как агенты спецслужб, а не университетская профессура!

Пробежал ропот возмущения, но Грэхем громко продолжил:

— Истина очевидна. Каждый, кто пройдет тестирование, отвечающее нашим требованиям, имеет право на поступление. И не наше дело, что он будет делать с дипломом. И не наше дело, откуда он приехал.

— Подобные разговоры привели Америку к трагедии 11 сентября! — высказался Майкл.

Грэхем взглянул в его сторону и усмехнулся:

— Если что и привело нас к трагедии 11 сентября, так это то, что люди, принимающие за нас решения в Белом доме, рассуждали как вы. Поддерживали тоталитарные режимы на Ближнем Востоке, чтобы удвоить доходы торговцев нефтью и оружием, пока вооруженное насилие не хлынуло к нам. Подумайте: студент оставляет родину, близких и ради знаний едет на другой конец света. Разве это не достойный поступок? Разве не заслуживает он уважения? Не наш ли долг оказать ему помощь? Вы, Майкл, всегда были против приема неамериканских студентов. Но вы, Раафат! Ваши слова подпадают под статью о дискриминации!