Чикаго
Шрифт:
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Да.
32
— Это Салах, Зейнаб!
От волнения он задыхался, как будто после тридцатилетней разлуки увидел ее на улице и бежал за ней, пока не догнал. Собственный голос показался ему странным, каким-то чужим. Фантастика! Он не может поверить, что разговаривает с ней. Как будто и не было всех этих лет, как будто он тысячу раз не пытался забыть ее, как будто тысячу раз не сходил по ней с ума и тысячу же раз не проклинал ее. Его голос говорил больше слов: «Это Салах, Зейнаб. Помнишь меня? Тот Салах, который любит тебя, как никто не любил. Потеряв тебя, Зейнаб,
— Салах? Не могу поверить!
Несмотря на возраст, она говорила все также эмоционально.
— Я звоню в удобное для тебя время? Не хочу отрывать от работы.
— Я работаю в государственном учреждении, Салах. Работать здесь — значит просто присутствовать на работе. У нас всегда полно времени.
О Боже! Тот же чудесный смех. Она сказала, что не может описать своего счастья, что они вновь нашли друг друга. Она рассказала ему о своей жизни: после смерти мужа она живет одна, а единственная дочь вышла замуж. На его вопрос о Египте она ответила с сожалением:
— Сейчас в стране сложилась очень плохая ситуация, Салах, как будто то, ради чего мы, я и мои товарищи, боролись, было миражом. Демократии мы не добились и не избавились от отсталости, невежества и коррупции. Все только ухудшается. Мракобесие распространяется по стране, как эпидемия. Представь себе, в отделе планирования я единственная мусульманка из пятидесяти служащих, которая не носит хиджаба.
— Почему наша страна так изменилась?
— Репрессии, нищета, несправедливость, неясное будущее, отсутствие общенациональной идеи. Египтяне и не надеются на справедливое устройство мира и живут с мыслью о загробной жизни. Однако набожность египтян не истинная. Под религией скрывают всеобщую депрессию. И хуже всего то, что египтяне, работавшие долгое время в Саудовской Аравии, принесли в страну идеи ваххабизма, а режим способствовал их распространению, поскольку ваххабизм помогает ему удерживаться.
— Каким же образом?
— Ваххабизм осуждает неповиновение правителю-мусульманину, даже если тот угнетает народ. Ничто не волнует ваххабитов больше чем то, чтобы женщина закрывала свое тело.
— Не может быть, чтобы мышление египтян стало таким примитивным.
— Более того, сегодня женщины в Египте носят перчатки, чтобы ничего не почувствовать, если им придется протянуть руку мужчине для рукопожатия.
— А не Абдель Насер ли в ответе за это?
Она засмеялась, и от этого его сердце забилось чаще.
— Хочешь продолжить нашу дискуссию по поводу Насера? Я до сих пор считаю его самым великим из тех, кто стоял во главе Египта. Однако его огромная ошибка в том, что он не ввел демократическое правление, оставив военный режим своим последователям, которые оказались не столь принципиальны и компетентны.
Она замолчала, затем, вздохнув, сказала:
— Слава Богу, насколько я потерпела поражение в общественной деятельности, настолько я счастлива в личной жизни. Моя дочь — инженер, у нее все в порядке и на работе, и в семье. Она родила мне двух прекрасных внуков. А чего ты достиг в жизни?
— Я получил докторскую степень и работаю профессором в университете.
— Ты женат?
— Был женат, теперь разведен.
— А дети?
— У меня нет детей.
Ему показалось, что его ответ ее обрадовал. Они проговорили почти два часа. И с этого момента его жизнь изменилась. Теперь он жил только ночью. Если бы он рассказал кому-нибудь о своем волшебном мире, люди приняли бы его за сумасшедшего, поэтому он хранил свой секрет. Дневное время он
33
Абдель Халим Хафез (1929–1977) — один из самых популярных египетских певцов и актеров не только Египта, но и всего арабского мира 50-х — 70-х годов.
— А что, если я приглашу тебя в Америку?
— Зачем?
— Сможешь начать новую жизнь.
Она засмеялась:
— Ты стал рассуждать, как американцы, Салах. Какая новая жизнь? В нашем возрасте Аллаха просят дать спокойно умереть.
— Иногда я не могу на тебя не злиться.
— Почему?
— Потому что ты была причиной нашего расставания.
— Это старая история.
— Я не могу перестать об этом думать.
— Какой смысл думать об этом?
— Зейнаб, почему ты бросила меня?
— Ты сам решил эмигрировать.
— Ты могла убедить меня остаться.
— Я пробовала, но ты был упрям.
— Почему ты не поехала со мной?
— Я не могла уехать из Египта.
— Если бы ты меня действительно любила, ты бы уехала со мной.
— Сейчас глупо ссориться из-за того, что было тридцать лет назад!
— Ты до сих пор считаешь меня трусом?
— Почему ты помнишь только плохое?
— Не уходи от ответа. Скажи мне, в твоих глазах я трус?
— Если бы я считала тебя трусом, неужели я бы дружила с тобой?
— Последний раз ты сказала: «Мне жаль, что ты оказался трусом!»
— Мы поругались, вот и сорвалось с языка.
— Долгие годы мне было больно от этих слов.
— Мне жаль…
— Не думаю, что это случайные слова.
— Чего ты хочешь?
— Хочу знать твое мнение. Я трус в твоих глазах?
— Долг обязывал тебя оставаться в Египте.
— Ты осталась. И что?
— Я ничего не ожидала.
— Ничто, за что ты боролась, не сбылось.
— Но я исполнила свой долг!
— Все зря.
— По крайней мере, я не сбежала.
Последние слова были резкими. Они замолчали, и она тут же извинилась:
— Прости, Салах. Не сердись на меня. Ты сам захотел поднять эту тему.
33
Мышцы на лице доктора Раафата Сабита, казалось, застыли навсегда в выражении безысходного горя. Как будто изнывая под тяжестью ноши, он стал еле передвигать ноги и сутулиться, а прежней подтянутой фигуры как не бывало. Как будто он не мог сосредоточиться, и казалось, он все время смотрит в пустоту. Его не переставал мучить один вопрос: куда исчезла Сара? Он искал ее везде, но тщетно. Сбежала с Джеффом за границу? Может, они подверглись бандитскому нападению в Оукланде? Бывало, что о преступлениях, совершенных в черных кварталах, узнавали только благодаря случайности, а могли и вообще не узнать. «Что с тобой случилось, Сара? Я никогда себе не прощу, если с тобой произойдет что-то плохое. Я был жесток с тобой. Как я мог так тебя унизить?»