Чинара
Шрифт:
Потом она достала из чемодана шелковый, в пышных и ярких розах платок, простроченный по краям двумя золотыми нитками. Накинула на плечи матери, радостно залюбовалась ею.
– Мой подарок.
Платок этот Арина покупала для себя, но скоро он вышел из моды слишком горячие и броские были на нем цветы, и она упрятала его на дно чемодана, авось когданибудь пригодится.
– Красивый, мам?
Климиха завороженно, без слов любовалась платком, разглядывала его на свет и разглаживала на плечах, глаза ее при этом слезились - от счастья, от нахлынувшей благодарности
– И сколько он стоит?
– переходя на шепот, спросила мать.
– Уже не помню. Давно купила.
– Продать бы его, - сказала Климиха, странно оживляясь.
– Он дорогой, за него можно большой дом в селе выменять. А ты думала!
Арина взглянула на мать и замерла. Между тем лицо у матери становилось чужим, вдохновенно-далеким. Климиха опять залюбовалась платком, по-детски ясно улыбнулась и заговорщически подмигнула:
– Красное по черным точечкам! Схороним его.
– Мам...
– цепенея от мелькнувшей догадки, одними губами пошевелила Арина.
– Это ж обыкновенный платок.
– Э!
– Климиха многозначительно повела в воздухе указательным пальцем.
– Ты сама ему цены не знаешь.
А я по нитке вижу. Нитка-то дорогая.
Арина не знала, как ей вести себя, звать ли соседей или молча, не двигаясь, дожидаться чего-то. Пока она скиталась по свету в поисках лучшей доли, мать успела состариться; постоянное одиночество подточило ее здоровье.
"Вот мне наказание за все!" - думала Арина.
– Схороним его, - твердила Климиха и почему-то оглядывалась на дверь.
Но тут она запнулась, как бы упустив нить речи, и долго молчала, уставившись себе под ноги. Затем подняла на Арину глаза, медленно поднесла ко лбу темную, в синих прожилках руку, что-то вспоминая.
– В висках шумит, - с недоумением проговорила она.
– А ты все сидишь и слушаешь старую дуру.-Речь ее становилась трезвее, осмысленнее.
– Я тебе много койчего наговорю, я теперь говорливая... А ты, Арина, одергивай меня. Околесицу начну нести, ты меня и одерни.
Стара, забываюсь уже... А за платок спасибо. Буду носить его по праздникам, девкам на загляденье.
Арина с недоверием вслушивалась в ее переменившийся, разумный голос и все еще мало верила, что мать вновь при ясном уме и что внезапный приступ болезни схлынул.
– Что так глядишь на меня?
– обиженно спросила Климиха.
– Доживешь до моих лет - поймешь... Хоть бы о себе рассказала матери.
– Не знаю, что и рассказывать, - в растерянности отозвалась Арина.
– И давно это у вас, мам?
– С головой? Лет пять уже.
Помолчали. Арина сняла с онемевших ног узкие лакированные туфли, сунула их под кровать.
– Такое, как нонче, редко у меня случается, - заговорила Климиха, повязываясь шелковым платком.
– Только когда дюже перенервничаю. А вот с памятью прямо беда.
– Она скорбно вздохнула и скрестила на коленях крупные руки.
– Прохудилась память, все забываю. В гости к соседке потепаю, на одной ноге опорок, на другой сапог. А то кофту
Засосет в животе, тошнотой проймет, аж тогда вспомню, что целый день колготюсь не емши. А бывает, встрену куму Апроську, да и забуду, как звать ее. Оно вроде пустяк, что выветрилось из головы. А мне обязательно нужно вспомнить. Стою толкую с кумой, а сама все думаю:
ну как ее звать, лахудру? Одно мучение, Аринка, не дай бог никому.
– Вы, мам, поменьше думайте, - сказала Арина.
– Поживите спокойно.
– Да мне и кума говорит: чего, мол, зря убиваться?
Ну забыла что, и шут с ним, само когда-нибудь на ум придет. Я бы и рада не вспоминать, да не могу... Моченьки нету.
К вечеру начали собираться гости. К их приходу Арина успокоилась, нарядилась в черное, до колен, платье, плотно облегавшее ее фигуру, на грудь накинула в два ряда янтарное ожерелье с застывшими мушками в прозрачных камешках. За плечи выпустила две тяжелые косы. И сидела за столом строгая и красивая, будто нездешняя.
Первой явилась давняя Аринина подружка, востроглазая Машутка Кулачкина - по девичьей фамилии. В мужских шароварах, в синей застиранной куртке, она вкатилась в хату, принеся с собой запах бензина. Машутка было намеревалась сразу пуститься к столу, но, увидев Арину в платье с глубоким вырезом на груди, неожиданно для себя замешкалась, застряла в дверях.
– Ты, Аринушка?
– Голос у нее осекся.
– Ой, какая нарядная, даже страшно!.. А я прямо с "Беларуса" к тебе, Побежать переодеться, что ль?..
– Машутка в замешательстве оглядела себя с ног до головы, ожидая, что скажет Арина.
– Входи, входи. И давай обнимемся, - Ой, да я в мазуте!
Арина вышла из-за стола и, приблизившись кМашутке, привлекла ее к себе, поцеловала раз и другой в темные задубевшие щеки подруги. Когда-то Машутка была пухленькой, нежной, с тонким, как звонок, голоском, а теперь перед Ариной стояла полная, грубоватая на вид женщина. Что-то угловатое, мужское угадывалось в ее лице и фигуре и даже в том, как она обнималась и радовалась.
Веяло от нее здоровьем, силой... А в выражении глаз светилось прежнее озорство, сдерживаемое невольным смущением, овладевающим в такие моменты людьми доброго и трогательного сердца.
– Молодец ты!
– не удержалась от похвалы Арина гордясь за Машутку. Небось не одному мужику нос утерла? J Машутка примостилась на табуретке, осмелела и взволнованно, осипло зачастила:
– Надо ж, приехала! Как снег на голову.. Аринушка а ты еще молодая, красивая. Куда мне до тебя господи!
Я уже баба, а ты как девушка. Даже не верится...
Тут новый гость пожаловал - чабан Григорий Поправкин, родной дядя Арины. Мохнатая, как у татарина шапка высоко сидела на нем, немного прибавляя ему в росте. Поскрипывая кирзовыми сапогами и распространяя вокруг себя запах кисловатой овчины, Григорий поздоровался с Ариной и за неимением лишней табуретки уселся на деревянном бочонке из-под капусты.