Чинара

Подсвиров Иван Григорьевич

– А вы, дядь Гриша, все пасете?
– осведомилась Арина, чтобы ободрить его своим вниманием.

– Пасу.
– Григорий встряхнул для серьезности сухими плечами, - Двадцать годков с отарой, шерсть вам на костюмы поставляю.

Арина, слегка потешаясь над ним, усмехнулась- Вы, я вижу, государственный человек.

– А что?
– возгордился Григорий, вскинув на нее голубенькие, чуть вылинявшие на ветру и солнцепеке глаза.
– Такой и есть, со мной не шути. Обо мне и в газетах пишут... А ты все рыбу солишь?
– тут же полюбопытствовал он, хитровато

щурясь.

– Перестала рыбка ловиться, дядь Гриша. Не тот сезон... Вот я и вернулась.

– А я думаю, с чего это у нас в магазине селедки не стало. Раньше было хоть кадушками бери ее, теперь и на нюх не везут.

– Ох, дядь Гриша!
– Арина лукаво погрозила ему.

Язык у вас - бритва.

– Оно и ты девка не промах, - довольный безобидною перепалкой, сказал Григорий.
– Пальца тебе в рот не клади - откусишь.

Не успели обменяться они колкостями вперемежку с похвалою, как на пороге показались еще двое: седеющий старичок со сморщенным и желтоватым, что печеная груша, лицом, в пальто мышиного цвета, с маленькой ивовой корзинкой в руках. Старичка Арина видела впервые. За его спиной остановилась женщина средних лет, плоскогрудая, со светлыми, как осенняя водица, глазами. Ее Арина угадала. Это была доярка с хуторской фермы Maрея, лет на пять старше Арины. Мужа ее, писала мать, прибило сосной на лесоразработках. Покрытая черным платком, Марея походила на монашку: в лице затаенная скорбь и смирение, взгляд исполнен печали.

– С приездом тебя, - тихо пропела Марея, сверкнув из-под платка глазами.
– Давно тыне заезжала в наши края.

– Здравствуй, Марея, - Арина усадила ее по правую сторону от себя, а с левой уже успела прилепиться Машутка.

– Позвольте, так сказать, отрекомендоваться!
– заявил вдруг старичок, сделав полупоклон и поставив на стол корзину, в которой прозрачно желтели моченые яблоки.
– Бывший учитель биологии нашей районной средней школы Евграф Семеныч Прокудин. С матерью вашей состою в знакомстве пятый год, как переехал сюда на тихое жительство. И смею заверить: истинно уважаю ее.

Старичок был навеселе и, пожалуй, немного паясничал. Глаза его лукаво щурились, морщины под ними стекались в узелки, придавая всему его облику какое-то несерьезное выражение. Было заметно, что старичку очень хотелось понравиться Арине. Блеснуть перед нею умом и светским обхождением.

– Евграф Семеныч на пенсии, кошелки плетет, - вставила Климиха, собирая на стол.
– Мне тоже сладил два короба.

– И не только в кошелках талант мой, - живо подхватил старичок.
– Я и по части науки силен был. Можем, если хотите, приятно и полезно побеседовать, к примеру, об удивительном размножении водного гиацинта. Между прочим, любопытный цветок!

Арину стала раздражать назойливая болтливость Евграфа Семеныча. Она охладила его пыл несколько суровым возражением:

– Об этом потом. Не к спеху.

Кое-как разместились за столом, пододвинув его к кровати, а с другой стороны приладив доску на двух табуретках. Арине было радостно находиться в кругу знакомых,

родных людей. Умом и сердцем отдыхала она среди них. И прошлая жизнь, оставшаяся где-то в туманной и зыбкой дали, с ее тревогами и вспышками недолговечного счастья, была уже как сон...

Машутка, непривычная к питью, быстро хмелела, наливалась румянцем; ее умиляло новое сближение с Ариной, показавшейся ей сначала такой недоступной и строгой. Машутка гордилась, что ледок, настывший между ними за годы разлуки, растаял. Мельком взглянув на Марею, занятую беседой с Григорием, она шепотком поинтересовалась:

– Новость слыхала? Игнат обещает осенью наведаться в хутор. Гляди, вы с ним и повстречаетесь.

– Незачем, - сказала Арина.

Озадаченная ее ответом, Машутка призадумалась, опять тронула Арину локтем:

– Костю Ломова небось помнишь? Того... рябого?

– А что?

– Сторожем он в огородней бригаде. Живет как бирюк, и знаешь, Аринушка, твою карточку при себе носит, в паспорте!

– Я ему не дарила карточек, - задумчиво произнесла Арина.

– Так он ее со стенки у вас содрал. Спроси-ка у матери, она расскажет. Теть, пойдите сюда!
– позвала Машутка Климиху, которая, гремя ухватами, возилась в это время у печи.

– Ладно, сама расскажи, - одернула ее Арина.

– Чего тебе?
– отозвалась Климиха.

– Уже не надо!
– замахала руками Машутка и торопливо, будто обжигаясь горячим шепотом, опять зашелестела над ухом подруги: - Он у вас тогда шибку в окне вставлял. Ну и, значит, содрал карточку, где ты в белом платье снятая. А мать твоя заметила, да и скажи ему:

"Костя, ты на мою Аринку глаз не пяль. Она, мол, замужняя, не пара тебе... Приголубь, говорит, какую попроще". А он: "Не бойтесь, теть, я вашу дочку не сглазю.

Краса ее при ней и останется". Рябой да тихий, а глядика: тоже туда же.
– .Машутка отчего-то покосилась на Марею и, прикрыв рот ладонью, добавила: - Ему б любую под крылышко, а он еще выбирает.

Арина слушала ее внимательно, серьезно. Когда Машутка оборвала шепот, она сказала:

– Поговорили о нем, и хватит. Лишнего про Костю не болтай.

– Аринушка, а ты что, жалеешь его?
– словно оправдываясь, говорила Машутка.
– Я это одной тебе по секрету, другим никому... Не обижайся, если скажу: ты его сама испугаешься, если увидишь. Он еще хуже на лицо стал.

– С лица воды не пить, - сказала Арина, обернулась к матери и вдруг спросила, нельзя ли позвать к ним Костю Ломова.

Услышав это, Машутка задвигалась по жесткой доске, захлопала круглыми, широко раскрытыми глазами. Ей показалось, что Арина захотела подшутить над Костей. Однако та хранила сосредоточенно-задумчивое выражение на построжевшем лице со вскинутыми черными бровями.

Мочки ее ушей, в которые были вдеты золотые дужки маленьких серег, едва заметно подрагивали.

– Ну так что, пригласим Костю?
– намеренно громко спросила Арина.

– Он не придет, - за всех ответила Марея.
– Сторожу ет Костя.