Чокнутые
Шрифт:
Иван Иванович нежно, по-девичьи, прижимался к бывшему меншиковскому лакею Васе. У здоровенного Васи были подбриты бровки и намазаны ресницы. На шее завязан рекламный платок…
У Родика, Тихона и Пиранделло даже рты открылись от такого зрелища. Но тут Иван Иванович поприветствовал их ручкой и послал воздушный поцелуй. А Вася очень мило передернул плечиками и кокетливо им улыбнулся. Тут
Седьмой открытый вагон с оркестром Преображенского полка они проскочили насквозь и, отдуваясь, заняли свои места на тендере рядом с Фросей и Машей.
– Ну как?
– крикнул им Герстнер, ведя поезд.
– Все о'кэй?
– О'кэй, - мрачно сплюнул Федор.
– Кошмар!..
– прошептал Тихон.
– Действительно, все в порядке?
– спросила Маша у Родика.
– Да, Машенька… Конечно. Не волнуйся. Все путем…
Маша внимательно оглядела каждого, погладила Фросю.
– Ну что ж… Теперь я за вас спокойна. А мне пора. Как говорится, спасибо за компанию, извините, если что не так. Уж больно я вас всех полюбила. А тебя, Родик, особенно…
В чистом небе неожиданно сверкнула молния. Маша встала. Раскинула руки в стороны, подставила лицо встречному ветру.
– Уже, уже… - печально проговорила она куда-то вверх.
Контуры ее фигурки вдруг заполыхали синим пламенем, да таким сильным, что все в испуге отшатнулись! А потом на глазах у наших героев Маша стала растворяться в воздухе. Свет, излучаемый ею, слабел и слабел и вовсе погас. И Маша исчезла…
Осталась на ее месте только шляпка с искусственными цветами.
– Нет! Нет! Нет!..
– в отчаянии закричал Родик и вскочил на ноги.
– Машенька! Я люблю тебя!.. Я люблю тебя, Машенька!..
– Вознеслась… - прошептал Тихон и перекрестился.
Перекрестился и Федор. Фрося неотрывно смотрела в небо.
– Этого не может быть..
– еле выговорил Герстнер.
– Значит, может, - тихо заплакал Пиранделло.
– За что?!.. За что?.. За что?..
– рыдал Родик.
Но в эту секунду в открытом вагоне у самого тендера полковой капельмейстер взмахнул дирижерской палочкой, и оркестр во всю мощь грянул победный военный марш!
Мчался первый русский
Герстнер сквозь слезы посмотрел на манометр, крикнул:
– Падает давление пара! Давайте брикеты!..
Встали плачущие Пиранделло, Тихон и Родик. Выстроились цепочкой от тендера до паровозной топки.
– Внимание! Начали!..
– скомандовал Родик и проглотил комок.
И пошли горючие брикеты от Федора к Тихону, от Тихона к Родику, от Родика прямо в паровозную топку… Быстро и слаженно работали они втроем. Замечательно управлялся Антон Герстнер с рычагами паровоза!
От подброшенных в топку брикетов поезд сильно увеличил скорость. Так сильно, что Федор шмыгнул носом и улыбнулся:
– Прямо не едем, а летим…
– Хватит! Хватит брикетов, а то правда взлетим на воздух!
– крикнул Герстнер.
– А что, если… - Тихон вытер мокрое лицо и выпрямился.
– Точно!
– сказал Родик.
– А что, если вот к такой машине приделать крылья и… И взлететь! А?.. И лететь, лететь, лететь, куда хочешь!..
– А нам, агентам, насколько было бы удобней!
– подхватил Тихон.
– Нет, Родик, это невозможно!
– прокричал Герстнер.
– Подумай, подумай, Антон!
– крикнул ему Родик сквозь грохот колес и гром оркестра.
– По-моему, это грандиозная идея!..
И поезд все мчался и мчался по рельсам…
И если посмотреть на него спереди - мы увидим мчащийся на нас паровоз с высокой трубой… Увидим клочки дыма, рвущиеся из этой трубы… Увидим овеваемых встречным ветром Герстнера, Родика, Тихона и Пиранделло… Увидим и сидящую на тендере козу Фросю.
Но самое главное - мы увидим икону, укрепленную на паровозе.
На ней, вместо привычного иконописного лика пресвятой Богородицы, мы узнаем прелестное лицо Маши! А младенец, сидящий у нее на руке, будет как две капли похож на Родика. На Родиона Ивановича Кирюхина!..
1988 г.