Что, если...
Шрифт:
– Мне нравится, что они у тебя чуть-чуть вьются, – говорит Ниель и лохматит еще не остриженные волосы на макушке.
Я с трудом заставляю себя сосредоточиться на ее лице, когда она стоит так близко. Если смотреть прямо, упрусь взглядом в… в надпись «Креншо» на толстовке. Приходится изо всех сил удерживаться, чтобы не смотреть. Она меня мучает и даже не подозревает об этом.
Ниель берется за ножницы. Я кое-как перевожу дыхание, когда она заходит сзади. Нужно взять себя в руки, дышать глубже и думать о футболе.
Она стрижет мне макушку.
– А что, вроде бы неплохо получилось, – заявляет она, уперев руки в бока, и все смотрит не на меня самого, а исключительно на мои волосы. Кладет ножницы на столик, подходит ближе – так близко, что я чуть ли не носом утыкаюсь в ее толстовку, – и перебирает мои волосы пальцами. Я не могу удержаться. Кладу руки ей на бедра.
Ниель замирает у меня в руках, пальцы скользят по моим волосам. Я мягко притягиваю ее к себе так, что она почти садится мне на колено. Она все еще на меня не смотрит, но я внимательно гляжу ей в глаза – жду сигнала, что надо прекратить. Она глубоко вздыхает, буквы «Креншо» на груди вздымаются. А потом она гладит меня ладонью по щеке.
Я беру Ниель за руку и тут замечаю шрамы. Как будто она кулаком по маленькой бритве колотила. По всему ребру ладони идут короткие перекрещивающиеся полоски. Рука дрожит.
Сама она не двигается. Кажется, даже не дышит. Я прижимаю ее ладонь к губам, целую шрамы, которые она так старательно прятала. Ниель медленно встает с моих колен. Темные немигающие глаза нерешительно смотрят на меня. Я провожу ладонью по ее мягкой щеке. Глаза у нее закрываются от моего прикосновения, словно я задел выключатель.
Рот, наоборот, чуть-чуть приоткрывается в ожидании. Я не свожу взгляда с ее губ, пока не придвигаюсь так близко, что уже не вижу их. Только чувствую. Руки Ниель скользят по моей шее, я притягиваю ее к себе, прижимаюсь к ее мягким упругим губам, на которых чувствуется вкус мяты.
Провожу языком по ее губам, и они открываются. Поцелуй медленный, осторожный, но в нем чувствуется какой-то внутренний жар, и у меня напрягаются все мускулы. Я обхватываю ее за талию и целую чуть настойчивее.
Я всю жизнь ждал поцелуя с этой девушкой, и, сколько бы ни готовился к нему, это все равно оказалось бы потрясением. Внутри у меня все пылает. Не хочу, чтобы она уходила. Не могу дать ей уйти. А когда Ниель вздыхает, не отрывая губ от моего рта, я совсем погибаю. Это ад.
Просовываю руку ей под рубашку, глажу пальцами кожу. Спина у нее выгибается, и она подается назад, отстраняется. Легкая улыбка появляется на ее красных губах.
– Кэл, ты вроде бы предлагал кино посмотреть? Хочешь?
Я качаю головой. Не успеваю поцеловать ее снова – Ниель смеется и соскальзывает с моих колен. Я не могу пошевелиться. Мое тело еще не остыло. Пламя бьется под кожей, и, если я хочу усидеть на диване и не наброситься на нее, надо его как-то погасить.
– Где у тебя щетка? – спрашивает за спиной Ниель.
– Возле холодильника, – выдавливаю я.
– Охренеть можно, – бормочу я чуть слышно, вцепившись мертвой хваткой в спинку кресла и уставившись в стол.
– Ты что, на гитаре играешь?
Я резко оборачиваюсь и вижу, что Ниель стоит в дверях и разглядывает висящую на стене гитару.
– Так, бренчу немного, – отвечаю я, откашлявшись. Ей это знать неоткуда – я ведь начал играть только в старшей школе. – Рей, когда приезжает, обычно тоже привозит с собой гитару, и мы тут на пару балуемся. Она лучше меня играет, мне до нее далеко. Я только стараюсь совсем уж не лажать.
Ниель проходит через всю комнату, берет гитару и садится на кровать по-турецки. Держит гитару на коленях, пощипывает струны – играть она не умеет. Я лежу на боку, подперев голову рукой, и смотрю на нее. Она полностью погрузилась в свое занятие: будто надеется научиться играть вот так, просто перебирая струны. Мне нравится смотреть, как ее пальцы бегают по струнам, и знать, что она больше не прячет их от меня.
– Можно, я тебя кое о чем спрошу?
Ниель оставляет в покое гитару и кивает, пристально глядя мне в глаза, словно готовится к чему-то серьезному.
– Вчера, когда ты была пьяная… ты сказала, что не учишься в Креншо… А как же ты тогда живешь в общежитии? – Я все думал, как и когда лучше ее об этом спросить, с той самой минуты, как услышал признание. Не хотелось слишком наседать или торопиться с расспросами. Она же только-только начала мне доверять, жаль будет все испортить. – Что ты здесь делаешь, если не учишься в нашем колледже? В Креншо вроде как ничего особенно интересного нет.
Ее плечи расслабленно опускаются, на лице появляется легкая улыбка.
– Это было в моем списке.
– Выдать себя за студентку Креншо? В списке? – изумленно переспрашиваю я. – Зачем тебе это понадобилось? И что это вообще за список такой?
– Самый обычный, – пожимает плечами Ниель. – Список того, что я должна сделать. И там был Креншо. Я тут только на один семестр.
Я открываю рот, но говорить не могу – следующая неделя последняя. Последняя в этом семестре.
Словно не замечая ошарашенного выражения на моем лице, хотя я и не пытаюсь его скрыть, Ниель продолжает:
– Через день после того, как всех распределили по общежитиям, я зашла внутрь за какими-то девушками. Постояла в вестибюле вместе со всеми, будто своя, послушала. Девчонки любят поболтать. Выяснила, кто живет в комнатах по одному, среди них оказалась Тесс. Я пришла и объявила, что я ее новая соседка. Тесс такая милая, не стала ни до чего докапываться. Я захожу в общежитие с кем-нибудь из девчонок, а в комнату иду только тогда, когда Тесс дома. Она думает, что я всегда стучу из вежливости, вдруг она там с парнем. Каждый раз краснеет, когда дверь открывает. У нее же на самом деле никогда не бывает парней. Но она стесняется признаться. – Ниель смеется.