Чудодей
Шрифт:
Вот, значит, как выглядит смерть. Станислаус вздрогнул. Он больше не желал себе смерти. Тут все было кончено, раз и навсегда. Бледное лицо мастера и белый кухонный потолок безмолвно и мертво смотрели друг на друга.
Станислаус забарабанил в дверь хозяйки. В ответ ни звука. Он помчался к Людмиле. Она еще спала. Он стал трясти ее.
— Ты пришел! — сказала она спросонья.
Станислаус давился слезами жалости к себе. Значит, еще не весь мир отвергает его. Вот лежит человек и ждет его.
— Людмила, хозяин…
— Что он хочет?
— Он умер.
Людмила подняла голову:
—
— Да я не я буду, мастер умер, а хозяйка где-то шляется, час от часу не легче!
Людмила вскочила с постели. Она была совсем голая. И нисколько не стеснялась Станислауса. Она искала свои очки.
— Смотри, я только с лица некрасивая!
Станислаус это видел, но разве сейчас время? Он бросился будить других учеников.
Никто не причитал над покойником в доме Клунчей. Да и кому было причитать? Ученикам, что ли, этим рекрутам пекарни?
— Для него так даже лучше, — сказал представитель социал-демократической молодежи. — А то в один прекрасный день мы бы вышли на демонстрацию. И я не ручаюсь, что тогда с ним обошлись бы мягко.
Людмила тоже не знала, должна ли она стенать и плакать. В этом доме она никогда не была дома. Разве не сказал ей хозяин, что представлял ее себе более красивой? А хозяйка? Она так и не нашлась.
В тот день покупатели натыкались на запертые двери в лавку Клунча. Кислое тесто в квашнях перебродило и стало уже кислым как уксус. Тесто для булочек опало. Ученики сидели у печи и рассуждали о жизни и смерти:
— Когда кто-то умирает, надо открыть окно. А то даже его душа задохнется от газа.
— У него и души-то не было.
— Душа у любой селедки есть.
— У него даже намека на душу не было.
— Не греши!
— Сам ты грешишь! Делаешь что вздумается и вечно во что-нибудь влипаешь!
— Надо вести чистую жизнь!
— Чистую жизнь, по-моему, ведут только мотыльки, видел ты когда-нибудь мотылька на конском навозе?
— Да, мастер теперь на тот свет марширует. Уж там его помуштруют за все его прегрешения.
Станислаус держался в стороне.
— Я слыхал, ты вчера в парке прибил кого-то, не то доктора, не то ветеринара?
— Верблюда, — отвечал Станислаус.
— Говорят, он хочет подать на тебя в суд.
Станислаус не ответил.
— Говорят, ты должен перед ним извиниться.
Станислаус молчал.
Громкий стук в запертую дверь лавки. Прибыла криминальная полиция. Тут выяснилось, на что способна Людмила. Она улаживала все дела, а они обстояли довольно скверно.
Предварительное следствие показало, что хозяйка была похищена. Ее украл какой-то майор. А хозяйка в свою очередь захватила с собой всю имевшуюся наличность. Причем речь могла идти о совсем небольшой сумме — так, выручка от всего, что мастер с пятью учениками напекли за два-три дня.
Нашлось и прощальное письмо мастера, оно было послано председателю «Стального шлема». Плохо дело! Мастер усомнился в чистоте духа «Стального шлема». Офицерская честь в этом союзе оказалась слишком непрочной, извольте радоваться! Некоторые его члены никогда не умели дорожить честью отечества и защищать эту честь. «Лейтенант запаса Клунч отступает походным порядком. Для молитвы шлемы снять!» Так кончалось это письмо. В
Три прекрасных дня для учеников. Настоящий праздник! В день погребения они даже распили бутылку шнапса и накупили себе хлеба и булочек в соседних пекарнях. Что же теперь будет? Выходит, они стали безработными? Ничего подобного. Любой человек может стать безработным, но только не ученик. Ученики ведь работают за гроши.
Корпорация назначила доверенное лицо. Доверенным лицом стал старший подмастерье. Дело пошло снова. В первые дни оборот даже увеличился. Всем кухаркам и хозяйкам хотелось хоть одним глазком взглянуть на кухню, в которой мастер Клунч начал свой марш к могиле.
Вскоре Станислаусу предстояло стать подмастерьем. Но это его меньше всего занимало. Он прочел несколько специальных книг и все знал теперь о делении дрожжевых бактерий. Ничего волнующего, но и ничего умиротворяющего. Материнские и дочерние клетки делились, когда приходила пора. Ни тебе любви, ни тебе боли.
У людей по-другому. Станислаус вовсе не задвинул Марлен в дальний уголок своей души. Воспоминания пронзали его ночные сны, а днем сотнями иголок кололи сердце отвергнутого возлюбленного. Станислаус не понимал, как это получалось, но только он стал теперь все чаще думать о пасторе. Своеобразный человек! Как он мог сказать, что Станислаус хотел соблазнить его дочь? Разве эта дочь не сама пригласила Станислауса в лес? И разве не она более или менее завлекла его в заросли ольхи, чтобы остаться с ним наедине? Или, может, это он принудил ее к первому поцелую? Попробуй разберись в этой жизни! У Станислауса в руках было доказательство, что Марлен с этим будущим пастором не только любовалась птичьей мятой. В то воскресенье он пошел вслед за Марлен и ее верблюдом. В аду не творится то, что творилось в его сердце. Трость этой очкастой обезьяны он воткнул в усыпанную листвой землю у зарослей ольхи. Трость, а на ней записка: «Я все знаю. Возмездие неминуемо!»
Почему этого пасторского ученика не обвинят как соблазнителя? Или пастор не может два раза узнать одно и то же?
Станислаус повстречал кухарку пастора. Она вышла из лавки колониальных товаров Кнаппвигера и закрывала крышкой свою корзину с несколькими бутылками вина. Станислаус вежливо спросил ее, который час. Она подняла глаза:
— Ах, это вы, а я задумалась, что я скажу госпоже пасторше. Я забыла вовремя прикупить вино к ужину. А теперь самое дешевое, «Кровь Христа», раскупили. Госпожа пасторша заругается.
— Да, сегодня с этим не так-то просто, — так же вежливо заметил Станислаус, чтобы хоть что-то сказать.
Кухарка озиралась по сторонам:
— Говорят, ваш хозяин газу наглотался?
Станислаус думал совсем о другом.
— Да, и это тоже.
— А он позеленел?
— Это было не видно, он засыпал себя цветами. А вы случайно не заметили, этот пасторский прихвостень в прошлое воскресенье вернулся в дом пастора с палкой, с этой своей желтой клюкой, или нет?
Кухарка задумалась.