Чудодей

Штритматтер Эрвин

Он молча кивнул, как бы отпуская Станислауса. Станислаус остался стоять.

— Что-нибудь еще?

Станислаус поддернул свои новые штаны.

— До меня дошли сведения, что я для Марлен под запретом.

Пастор был форменным образом приперт к стенке. И лихорадочно подыскивал нужные слова:

— Дружба… дружба… она как мотылек, особенно у юных девиц. Этот мотылек ищет цветы поярче.

Но Станислаус не сдавался. Словно маленький сатана, стоял перед пастором.

— Я и был этим цветком. А мотылька вы прогнали.

Пастор

теребил листок маленькой комнатной липы.

— Если Богу угодно через мое посредство руководить дружбой и любовью моей дочери, значит, у него есть на то причины. Что мы знаем? Мы лишь орудия в его руках.

Станислаус карабкался по ветвям своих раздумий. Но ветви уже не держали его. Пастору хорошо были знакомы эти секунды немоты перед крахом неверующего. Да будут благословенны эти небесные истины! И он добавил еще гирьку на свою чашу весов.

— Смирение… Смирение, мой юный друг. Кто может, не взяв греха на душу, противиться Господним предопределениям?

Вот так закончился разговор Станислауса с отцом его первой возлюбленной. Смирение, смирение!

Старший подмастерье обратился к нему:

— Как тебе известно, я здесь доверенное лицо и несу ответственность и за приход, и за расход. Я должен заботиться, чтобы расходы были как можно меньше. Ты подмастерье и, как водится, запросишь деньги, положенные подмастерью. А разница сам понимаешь — небо и земля.

— Так, значит, я лишний? — Станислаус спросил это со всем мыслимым для него смирением.

— В мое время любой, кончивший учение, был рад выйти в широкий мир. Хлеб пекут повсюду, только везде по-разному.

Смиренное молчание. Значит, Станислаус должен уйти из города, в который в один прекрасный день вернется Марлен?

— Я мог бы еще немного поработать за ученическую плату?

Старший подмастерье выразился яснее:

— Я отвечаю не только за приход и расход в этом доме. Ты сейчас вступаешь в самый безумный возраст и конечно же даже не подозреваешь, какая на мне лежит ответственность. Ты целые ночи просиживаешь у Людмилы и, чего доброго, еще делаешь ей какие-нибудь безнравственные предложения.

— Это было из-за покойника, — объяснил Станислаус.

Старший сдул мучную пыль с волосатой руки.

— Короче говоря, сперва всегда бывают покойники и ночные дозоры и услуги, подразумевается, конечно, любовь к ближнему, а потом вдруг появляется ребеночек, и тут уж вся громадная тяжесть ответственности падет на мои плечи.

Опять ребенок? Станислаусу надоело стоять тут и предлагать себя за мизерную плату… Господь, наверное, видит… Теперь вот, видите ли, он должен, как Всевышний, взвалить на себя всю ответственность.

Но тут старший показал себя совсем не с худшей стороны:

— Ты еще можешь сочинить стишки про «докторский» хлеб. Как говорится, воля твоя. И я ничего не скажу, если это продлится и больше недели, потому как стишки могут быть длинными, пусть станут утешением

для всех диабетиков. Можно поручить художнику написать их в витрине отмученным мелом.

Нет, Станислаусу не хотелось воспевать в стихах «докторский» хлеб. Он поднялся к себе и сложил все вещи в коробку из-под солодового кофе. Прежде чем уйти, он еще написал длинное письмо Марлен. Он хотел, чтобы она увидела его разбитое сердце, напоминал ей о прекрасных часах и обещаниях. Неужто она хочет его уничтожить или прогнать за границу? «Я жду ответа три месяца, но потом я уже ни за что не ручаюсь!»

В коридоре ему навстречу попалась Людмила. Левую руку она прижимала ко лбу.

— Людмила, у тебя голова болит?

— Нет, голова не болит. Старший говорил с тобой?

— Говорил. И я, как видишь, смиренно стою здесь.

Людмила сжала пальцами виски:

— Дело в том, что я с ним обручена. Мы будем вместе вести дело, чтобы вновь поднять его престиж.

Так вот оно что, так вот почему Людмила держит у лба левую руку: на пальце поблескивает обручальное кольцо. Станислаус и это смиренно принял к сведению.

— Значит, теперь ты будешь тут хозяйкой и ученики будут крутить ручку твоей стиральной машины и чистить тебе туфли. От меня бы ты этого не дождалась.

— Ты опоздал со своей ревностью, — печально сказала Людмила. — Хорошо, что ты уходишь. Я не могла бы за себя поручиться. Ты два раза видел меня в чем мать родила. Такое бесследно не проходит. Нет, я и в самом деле не уверена, что не люблю тебя больше, чем его.

И Людмила ушла. Станислаус слышал только стук ее новых лакированных туфель по ступеням лестницы.

27

Станислаус пускается в странствие, его опознают по родинке, он встречается с влюбленным святошей.

— Странствующий подмастерье пекаря ищет работу.

— Откуда путь держишь?

— С места учения.

— Давно кончил учение?

— Полгода.

— Так-так. Вот тебе три булки на дорогу. Привет, коллега!

— Спасибо, коллега!

Аминь!

Ночь в чужом сарае на краю поля. Гнилая солома и чавкающий ежик — с ним он делит ночлег. Здесь тоже можно думать о Марлен. Если б только она захотела пойти своей дорогой! Уж тут бы Станислаус первым ее поцеловал!

«Смирение, смирение», — слышит он голос пастора и тут же засыпает крепким сном.

Смотри-ка, одуванчик уже цветет, и луга тысячами глаз уставились в небо. Станислаус лежал на спине и глядел на облака. Куда бредут эти небесные овечки? К Марлен. А ты думал, к Людмиле?

Пейзаж стал безотраднее. Ручьи иссякли. Только сухая трава по обочинам дороги. Пыльные листья устало свисают с ветвей, на горизонте не видно синей каймы лесов, только фабричные трубы, похожие на деревья без ветвей. А над ними черные — сотворенные людьми — тучи.