Чудодей

Штритматтер Эрвин

Не успела Людмила юркнуть в постель, как Станислаус заснул, сидя на ее корзине.

— Станислаус! Станислаус!

Он испугался:

— Что? Труп явился?

— Если ты будешь там сидеть, ты никогда его не поймаешь. Он является ко мне в постель.

— Ты что, с хозяином путалась, Людмила?

— Да так, только чуть-чуть. Я как-то пришла, а он такой грустный. Это было ночью, перед его смертью. Он лежал тут и плакал. Я погладила его. Он был мне благодарен. А что мне было делать?

— Да, Людмила, ты со всеми

так добра…

— Моя мама говорила, что во мне пропадает сестра милосердия.

— Скажи, Людмила, ты была когда-нибудь в комнате пастора?

— А что мне там делать?

— Люди входят туда и говорят: «Я прошу вас поговорить со мной!»

Ночь проходила в болтовне о том о сем. Под утро у Людмилы иссякло терпение:

— Короче говоря, мне сделали предложение. Один человек хочет на мне жениться. Он уже немолодой.

— Ты что, давала объявление в газету?

— Нет, это никуда не годится. Моя тетка один раз так сделала. Ну ей и прислали одного, он только с виду был мужчина.

— Так он был гермафродит?

— Он чудно пел, и голос был высокий, как у женщины.

Пустопорожняя болтовня, но Людмила опять вернулась к предложению:

— Наверное, я все-таки соглашусь, хоть он и немолодой. Молодые ничего не ценят.

— Вот тут ты права. Ты сможешь по крайней мере водить старика вверх и вниз по лестнице и делать одно доброе дело за другим.

Этот Станислаус и впрямь не годился для любви. И это, конечно, чистейшая ложь, что он якобы обесчестил пасторскую дочку.

Людмила заснула. Заснула и без своего защитника от призрака. Станислаус тоже заснул, не выпуская из рук Людмилин зонтик.

Старший подмастерье явился будить учеников. Постучался он и в отдельную каморку Станислауса. Ответа не было. И тогда он заглянул внутрь. Станислауса в постели не было. Один Бог знает, где мог заснуть во хмелю этот парень, этот поэт.

Старший подмастерье постучался и к Людмиле, сперва деликатно, потом уже погрубее. Два голоса отозвались:

— Да!

Один — Станислаус, другой — Людмила. Старший подмастерье чуть приоткрыл дверь. А имел ли он на это право? Ведь это же Станислаус, подмастерье, который и сам делает что захочет, да еще других заставить может! Старший подмастерье увидел Станислауса сидящим на дорожной корзине с зонтом в руках и прикрыл дверь.

26

Станислаус говорит с агентом Господа Бога и упражняется в смирении.

На первое жалованье, полученное им в качестве подмастерья, Станислаус купил себе новые брюки, лимонно-желтые, с отворотами, модные по всем статьям. Новые штаны были необходимы.

Под вечер в воскресенье он позвонил у двери пасторского дома. Кухарка открыла ему и отпрянула:

— Вы?

— Я хочу просить господина пастора поговорить со мной.

— Господи

боже мой, вас тут так же уважают, как бешеного дога мясника Хойхельмана, — прошептала кухарка.

Станислаус был непоколебим в своих намерениях:

— Мне нужно кое-что узнать.

— Придите через час. Господин пастор отдыхает после проповеди.

— Спасибо. — Станислаус отвесил поклон.

— Да хранит Господь вас и ваши планы. Я здесь последние дни, — сказала кухарка.

— Вы больше не виделись с моряком?

— Больше я его не видела.

— Да? Ну ничего. Господь не оставит вас.

Через час Станислаус снова пришел к дверям пастора. Открыла ему пасторша. Элиас приветствовал его громким визгом. Лицо пасторши выражало суровость и удивление одновременно.

— У вас какие-то церковные надобности?

— Очень церковные надобности.

— Вы пришли по делу вашего покойного хозяина?

— Нет, скорее по своему покойному делу.

Станислаус сидел в прихожей с распятиями и ждал. Да, сколько раз у него здесь екало сердце. Некоторые из книг, стоящих на полке, он когда-то читал. И страницы пахли цветущим шиповником.

Его провели в кабинет пастора. Пастор, весь в черном, поправил свой крахмальный воротник и с достоинством пошел ему навстречу. Взглянул на протянутую Станислаусом руку и слегка поклонился. Тогда поклонился и Станислаус.

В кабинете пастора пахло старыми книгами и святостью. Пастор сел в кресло. Станислаусу он сесть не предложил. Иисус на горе тоже сидел, а те, что приходили к нему, стояли вокруг.

— Я рад вас видеть, мой юный друг.

— Я тоже, — сказал Станислаус.

На лбу пастора появилась морщина.

— Если меня не обманывает мое отцовское сердце, вы пришли, чтобы получить прощение за ваше злодеяние. Но моего прощения мало. Я могу простить вас, как отец опозоренной дочери, но грех… грех… — Пастор встал, и лицо его побагровело. — Только Бог, только Господь наш может отпустить грех, если ему это будет угодно.

Свежая храбрость Станислауса усохла от ветра этой речи. Он медлил.

— Говорите! — сказал пастор с вызовом.

— Я ее не опозорил.

— А что же?

— Она целовала меня, я целовал ее.

— А еще что?

— Ничего.

— И вы не пытались… я хочу сказать, что в письме… упоминалось о ребенке, мой юный друг.

— Это было… мы… мы не знали, родятся ли дети от поцелуев.

Пастор вдруг стал озираться, плечи его задрожали. Черные пуговицы над полами сюртука запрыгали вверх-вниз. Смеялся он или плакал? Видно, все-таки плакал над этим грешным миром, потому что, когда обернулся, он закрыл побагровевшее лицо носовым платком. Пастор протянул Станиславу руку:

— Не будем терять время, дорогой мой юный друг! Как отец, я вас прощаю. А простит ли вас Господь, тут уж мы, увы, должны только уповать на его милость.