Чукотка

Семушкин Тихон Захарович

Хуже всего обстояло дело с обмундированием школьников. Правда, запасы мануфактуры, не доставленные на остров Врангеля, могли обеспечить нас, но во всем нашем "городке" имелась только одна швейная машина. На этой машине нужно было в кратчайший срок сшить белье и платье для школьников.

Школьных пособий у нас вовсе не было. Что же это за школа, в которой нет даже карандаша и ученической тетради?! Но выход нашелся. В ста двадцати пяти километрах работала другая школа, открытая несколько раньше.

Командировали туда учителя, и через три дня Володя доставил

необходимые на первое время школьные пособия, проехав на собаках туда и обратно двести пятьдесят километров.

Серьезным вопросом явилось распределение ламп. Каждый хотел, вполне понятно, получить приличную лампу. Много значит лампа на Севере в долгие зимние ночи!

Наши лампы тоже остались на "Астрахани". Врангелевских же не хватало.

– Не могу я производить операцию при фонаре!
– возмущенно доказывал доктор.
– Я могу зарезать больного.

– Согласитесь, что нельзя и со школьниками заниматься в полумраке! говорил учитель.

Все были правы по-своему. Наконец с большим трудом лампы были распределены. Ими каждый дорожил, как зеницей ока. Владелец лампы уже не позволит заправить ее техническому служащему, а непременно сделает это сам, проявляя исключительную осторожность.

Наступала зима.

Люди запасались топливом. На берегу моря были навалены огромные кучи угля. Экспедиция к острову Врангеля и колымские снабженческие экспедиции сделали наш "город" своей угольной базой.

Около угля стоит вереница вагонеток, запряженных собаками. Собаки сидят в упряжке около узкоколейки, и чукчи с любопытством осматривают вагонетку, такую еще не виданную "железную нарту" на колесиках.

Все население превратилось в угольщиков. На куче угля с лопатой стоит Мария Алексеевна. На ней кожаная куртка, кожаные брюки и сапоги. Лицо покрыто угольной пылью.

Скрипят вагонетки. Чукча кричит на собак, бегущих по обеим сторонам узкоколейки. Оглядываясь на вагонетку и опасаясь, как бы она их не задавила, собаки бегут, поджав хвосты.

– Смотри, Таня! Где ты еще увидишь такой двенадцатисильный "собачий мотор"?
– держа в руках лопату, говорит Володя.

ШКОЛЬНЫЙ СТОРОЖ ЛЯТУГЕ

В школьном здании восемь голландских печей. В чукотских ярангах нет печей: чукчи не знают, как с ними обращаться. Найти школьного сторожа тоже проблема.

В каждом учреждении культбазы на первых порах были образованные истопники: врач, ветеринар, учитель.

Но однажды к школьному зданию подъехала нарта. Двое чукчей вошли в школу и с любопытством стали осматривать таньгинскую ярангу. Один из них был пожилой, высокого роста, другой - парень лет двадцати, с очень добродушным, улыбающимся лицом. Он не отставал от пожилого и следовал всюду за ним, как молодой олень за важенкой-матерью. Они объяснялись без слов, но, видимо, хорошо понимали друг друга.

Приехавшие оказались чукчами из стойбища Лорен. До них дошел слух, что на культбазе берут людей на работу и за это платят деньги, на которые так же можно покупать товары, как и на песцовые шкурки. Раньше они не знали денег, товары меняли на шкурки. Теперь же появились бумажки -

рубли, за которые в факториях давали всякие товары.

Чукча привез своего сына - определить на работу.

– Где школьный начальник?
– спросил он.

Его провели в учительскую. Чукча сел на стул и стал молча набивать трубку. Сын остановился посреди комнаты и рассматривал стены и потолок. Закурив трубку, отец встретился взглядом с сыном и что-то сказал ему беззвучно, одним движением губ.

Сын сейчас же сел на стул.

– Глухой он, - показывая на свои уши, объяснил отец, - и языка нет, не говорит. Голова хорошая. Руки крепкие, сильные. Работать хочет на кульбач.

– Как же он будет работать у нас? Как он будет разговаривать?

Чукча сделал две затяжки, не вынимая изо рта трубки.

– Разговаривать с ним не надо. Ему надо показывать, какую работу он должен делать. Один раз показать. Только один раз!

Брать работника с таким недостатком не очень хотелось, но все наши учителя тоже ведь почти на положении глухонемых - они чукотского языка не знают.

Решили парня взять.

– Лятуге его зовут, - сказал отец.
– Если губами говорить медленно: "Ля-ту-ге" - он поймет.

Отец продемонстрировал при этом, как нужно говорить одними губами. Заметив объяснения отца, Лятуге улыбнулся и утвердительно закивал головой.

Отец вскоре уехал, а Лятуге остался в школе. Печь его очень заинтересовала, и в особенности железная тытыл (дверка). Но что с ней делать, он не знал. Лятуге подходил к печи и гладил ее лакированную стенку. Он открывал дверку, закрывал, закручивал ее на винт, и отходил в сторону, любуясь издали.

Поздно вечером, когда Лятуге остался один в школьном здании, он ходил от одной печки к другой, внимательно что-то рассматривал и все улыбался и улыбался. Наконец он сел рядом с печью, открыл дверку и засунул в топку ногу. Он водил там ногой от стенки до стенки, видимо исследуя это хранилище огня. Затем Лятуге вытащил ногу, встал и пошел по длинному коридору, оставляя за собой пепельный след.

Техник - производитель работ - в течение нескольких дней жестами и мимикой подробно объяснял Лятуге, как обращаться с печью. Лятуге с улыбкой кивал головой в знак того, что он все понял.

В печи трещала лучина, на которой лежал каменный уголь. Языки пламени охватывали уголь, раскаляя его.

Однажды Лятуге отважился и жестом попросил у техника растопку. Он быстро выхватил свой нож и стал расщеплять лучинку. Получался букетик из стружек. Так чукчи разводили в тундре свои костры. Приготовив стружку, Лятуге показал ее технику и улыбнулся.

– Очень хорошо, - сказал тот.
– Ты скоро меня превзойдешь.

Так Лятуге приступил к самостоятельной работе.

В тот же день он устроил нам невообразимый угар. Угар для него был тоже незнаком. Но Лятуге почувствовал что-то неладное и вечером, когда закончил топить печи, носился, действительно как угорелый, по обширным комнатам школы и еще крепче задвигал заслонки голландских печей. Положение, однако, не улучшалось, а, наоборот, становилось все хуже и хуже.