Чукотка
Шрифт:
Ульвургын стоял на борту взволнованный. Эту встречу он переживал сам не менее других.
– Вот видишь, какую радость привез! Без радости человеку нельзя. Собаке без радости и то плохо, - сказал он и, обратившись к Таграю, приказал: - Ну, стармех, заводи свою машину.
Мы спустились в машинное отделение. Таграй взял масленку и, заправляя машину, сказал:
– Скоро учиться. Очень хочется учиться. И с моржовой охотой не хочется расставаться. Вот какая задача на уравнение!
Маховик повернулся раз, другой, - забилось сердце "Октябрины",
ОПЯТЬ НА КУЛЬТБАЗЕ
Меня разбудил Ульвургын. Отлично выспавшись на койке старпома, я почувствовал себя совсем бодро. Ульвургын стоит около моей койки, и я вижу только его голову. Она, как всегда, подвижна, в глазах - добродушнейшая усмешка.
– Вставай, а то уеду без тебя, - говорит он.
– Куда, Ульвургын?
– вскакиваю я.
– На берег. На кульбач приехали.
В руках Ульвургына портфель местной работы из тюленьей кожи, вышитый разноцветными оленьими ворсинками.
Я быстро умываюсь, одеваюсь.
– Чай будем пить в столовой на кульбач. Там лучше, - говорит он.
Взобравшись по лесенке, мы выходим на палубу.
Стояло раннее утро, но солнце поднялось уже высоко. Был такой штиль, что казалось, будто вся природа еще не пробудилась. Даже "Октябрина" и та дремала в этом тихом заливе Лаврентия.
На борту, держась за реи мачты, сидит Таграй. Он смотрит на культбазу, свесив ноги за борт. Увидев меня, Таграй кричит:
– Доброе утро! Как спалось на нашем пароходе?
Я поздоровался с ним.
– А я вот сколько бы раз ни подъезжал сюда, всегда смотрю на культбазу. Люблю смотреть. Это ведь наш чукотский город. Смотрю вот и думаю: у вас там такие же города, только большие-большие, дома высокие. И люди живут одни над другими, как птицы в гнездах на наших скалах. Поехать бы! Самому бы посмотреть так вот, близко, а не по картинкам в кино. Постоять бы около такого дома. Походить вдоль кремлевской стены, в мавзолей Ленина сходить. Большой, наверно, город Москва! Во сколько раз Москва больше культбазы?
Я смотрю на этот чукотский "город" и думаю: действительно, во сколько раз? Потом решаю, что подобная задача не под силу даже астрономам, и мысленно отказываюсь от нее.
На берегу все те же дома, которые я знал и раньше. От времени они стали серыми. Но были уже строения, появившиеся здесь после моего отъезда.
– Вот эти, ближе к морю, - новые дома пушной фактории, - говорит Таграй.
– Около речки новая баня, вместо той, маленькой. А там, где мачты, - полярная станция, выстроили в прошлом году. И радиостанция там же. Этот домик с ветряком - электростанция. Теперь электричество здесь. Ветряк мощный - "ЦВЭИ-12". Размах крыльев - двенадцать метров. Пятнадцать киловатт, а расходуют только пять. Очень часто я ходил на электростанцию. Потом вернешься оттуда - и давай физику читать. Вот интересная наука! Про все в ней есть.
– Что значит, Таграй, "ЦВЭИ"?
–
Специальной конструкции огромный ветряк издали немного напоминает старую деревенскую мельницу. Около ветряка - пристройка, в которой стоят моторы. Они работают, когда нет ветра. Но работать им приходится мало ветряк хорошо идет даже на воздушных потоках.
Прошло всего несколько лет, и уже как много нового в этом когда-то глухом углу! Почему-то здесь, глядя на этот удаленный уголок нашей великой страны, я особенно остро почувствовал всю силу и мощь нашего народа-созидателя. Так идет жизнь во всех углах страны. Страна в движении. В этом ее особенность, жизнеспособность, сила.
Ульвургын спустил маленькую кожаную лодчонку и пригласил меня. С радостью я сажусь в нее, и мы плывем к берегу. Ульвургын гребет лопаточкой-веслом. В тишине гулко падают капли с поднимающегося весла. На коленях Ульвургына лежит портфель.
– Что такое у тебя в портфеле?
– Бумаги ревизора. Отвезу тебя - поеду за ревизором. Мясо будем сдавать завхозу кульбач.
Я вышел на берег. Галька по-прежнему шумела под ногами. Сразу почему-то вспомнились все удачи и неудачи, все горести и радости, которые у меня были здесь.
На улице - ни души. Культбаза спит. В этот ранний час люди спят здесь особенно крепко. Окна их завешены черными одеялами или черной бумагой. Жители, приехавшие сюда из умеренной полосы, не привыкли к тому, чтобы ночью, то есть в то время, когда спят, им светило солнце. Они устроили себе искусственную ночь, спасаясь от щедрых полярных лучей.
Мимо меня пробежала собака, держа в зубах безрассудного щенка, отлучившегося без позволения. Она бросила на меня взгляд - и не признала, а может быть, ей некогда.
– Роза!
– крикнул я ей вслед.
Роза остановилась, положила щенка на гальку и, не отходя от него, кокетливо стала крутить хвостом. Я подошел к ней и, присев на корточки, стал ее гладить.
Роза легла, посматривая одним глазом на щенка, уже отползшего на несколько шагов. Когда-то мы с ней были большими друзьями. Я часто ее фотографировал, как лучшую и заботливую мамашу питомника. Похлопав ее, показал рукой на щенка и сказал:
– Ну, иди! Неси!
Роза вскочила, взяла опять в зубы щенка и побежала к питомнику.
Вдали по улице шел человек с ведерком в руках. Он направлялся к больнице.
– Модест Леонидович!
– крикнул я.
Доктор остановился, поглядел в мою сторону, поставил ведерко и, широко разведя руками, закричал:
– Батенька мой! Откуда?
Мы поздоровались.
– А я смотрю - на рейде стоит "Октябрина". Ну да что же? Пусть, думаю, стоит. С тех пор, как льды ушли, она чуть ли не каждый день ходит сюда.
Доктор взял ведерко, из которого торчали ручки малярных кистей. Беря меня под руку, он сказал: